— Я повернулся на локоть, а он над нами сопит, — торопливо выкрикивал парнишка. — Я только было хотел крикнуть: «Дядь Юша», а он как его в спину хряпнет… Ой-ой-ой! — застонал мальчонок, — я вскочил, а он на меня. А дядь Юша ворошится, хрипит. Я бежать. Ой-ой-ой-ой. Так хрхрхр… Он, как чуял, дядь Юша. С вечеру мне: «Хозяин, — говорит, — мой думает, я его боюсь. А у меня ему вот что припасено. Пускай нарвется». Да ножик наш мне показал. Я говорю: «Это наш, дядь Юша». А он: «Отдам, — говорит, — не затеряю. Ловко, — говорит, — на случай оборониться». Ан оборонился… Ой-ой-ой! Дядя Ваня…
Парнишка выл, выкрикивал, содрогаясь всем телом, лез к Пустынкину, то и дело оглядываясь назад, точно бы ему все еще мерещился волосатый Иён-дурачок, склонившийся над ними. От него едва добились, чтоб он показал, где именно лежит зарубленный Ефим. Позднее, когда Ефима привезли в село и укладывали в телегу, чтоб скакать в больницу, — Иён, видимо, целясь в голову, промахнулся и нанес ему широкую, хлюпающую кровью рану в лопатку, над ключицей, — парнишка этот вырвался из избы и, влекомый каким-то непонятным и страшным любопытством, прибежал к телеге и глянул на бледное в утренней мгле лицо Ефима, забинтованного в холст как покойник. Он тут же истерично вскрикнул и грохнулся без памяти.
В эту же ночь Алеша Руль бесследно скрылся из Казачьего хутора.
В последние весенние дожди к Ивану Федоровичу Пустынкину привязалась зубная боль. Особенно сильный ливень застал его ночью в поле. Полчаса огромная туча ревела и беспрестанно вспыхивала молниями — непрерывный синий вздрагивающий свет. Она низвергала такое количество воды, что затопила рубежи, а дороги превратились в сплошной булькающий поток.
Сырой ветер насквозь пронизал Пустынкина, и боль принялась.
Потом что-то стряслось с надкостницей, от постоянного нытья и зуда распухла и омертвела нижняя челюсть, нестерпимо ломило глаза.
К этому-то времени одно значительнейшее в Казачьем хуторе событие запутало все дела.
У Пустынкина даже вкрадывалось впоследствии и подозрение, что Михаил Иванович Воронов, или, как его прозвали, Ворон-Воронок, именно воспользовался этой зубной болью. Ворон-Воронок, конечно, не мог знать, что Иван Федорович простудил свою челюсть, и выжидал какого-нибудь замешательства вообще. А теперь уж очень тонко и хитро все эти обстоятельства сплелись.
На второй или на третий день, как началась боль и по селу прошел слух о том, что Пустынкин нестерпимо мучится, Ворон-Воронок пришел к нему со своим испытанным, как он уверял, средством от зубов. Он принес с собой пять небольших очень твердых и очень горьких луковиц — таких твердых и горьких, что только на сухом бугре и могли вырасти эти луковицы.
— Грызите, Иван Федорович, — посоветовал он, — на десны старайтесь попадать. Пусть оборвет. Сок из них выжимайте зубами и держите во рту.
Потом он принялся очень ярко и убедительно описывать всякие мрачные случаи болезней, смертей-самоубийств, рассказал, как у них в полку — в германскую войну Воронов за отличие прошел школу прапорщиков — один офицер застрелился из револьвера из-за зубной боли и оставил им записку: «Милые друзья, не браните. Я не струсил перед фронтом, но мне надоела боль».
— Я не застрелюсь, Михаил Иванович, не офицер, — прервал его Пустынкин.
Хотя на одну секунду у него действительно мелькнула мрачная мысль, внушенная Вороном-Воронком, детская наивная мысль — выстрелить себе в распухшую челюсть и, оставшись живым, как-то отделаться от этого ноющего куска.
Ворон-Воронок поправился. Сказал, что по забывчивости он спутал. Офицер застрелился не из-за зуба, а из-за воспаления «среднего уха».
— Ушная болезнь, говорят, самая невыносимая, Иван Федорович. День и ночь ноет. Словно паук залезет в ухо, в самую глубину, и грызет там. А зубы пройдут. Тискайте лук, — напоследок прибавил он и, словно бы самолично убедившись в действительности зубной боли Пустынкина, ушел и в тот же день выехал в город.
Как потом оказалось, все было подготовлено у Ворона-Воронка задолго до этого свидания с Пустынкиным и даже до его приезда.
Потому что, возвратясь из города, он сразу же объявил, что, помимо колхоза, в Казачьем хуторе создалась и утверждена новая организация — товарищество по совместной обработке, по прозванию «Красный луч».
Создался этот «Красный луч», главным образом, из Вороновых, или, как называют в Казачьем хуторе, из «вороновщины», т. е. из крестьян того поселка, на котором жили одни Вороновы, все родственники между собой, и ближние родственники и такие дальние, что одни Вороновы женились на Вороновых других, не вызывая ни у кого никаких подозрений относительно кровосмешения.
Явившись снова к больному Пустынкину с этой новостью, Ворон-Воронок объявил, что товарищество по совместной обработке является согласно партийным указаниям базой сплошной коллективизации, и просил Ивана Федоровича всячески помогать ему, Ворону-Воронку, в этом новом для него деле.