Одной кобыле, той, которую вчера особенно донимал сосун, кто-то перешиб левую заднюю ногу чуть выше второго сустава. Вгорячах, она выскочила на улицу. Недалеко от избы бывшего своего хозяина Сергея Камаря она грохнулась в пыль и оставалась тут до утра. Над ней стоял сосун, то и дело теребивший ее, и она не отгоняла его.
На рассвете ее окружили ребятишки и позвали Сергея. Камарь прибежал в чем спал: в розовой сарпинковой рубашке, в таких же кальсонах, в белье, которое недавно всем мужикам купили в колхозе. Лошадь, увидя его, тихо заржала, а он, остановившись над ней и раздумывая о чем-то, принялся босой ногой рассеянно отгребать пыль у нее из-под морды. Когда к нему подошли еще несколько колхозников, Камарь заметил тихо:
— Вот-те обчий двор.
Затем он не спеша сходил домой и вернулся с ножом и половинкой кирпича, о которую на ходу точил лезвие.
— Прирезать? — тихо спросил он у колхозников.
Подойдя к лошади, он нагнулся, отодвинул переднюю ногу чуть назад, к брюху. Не понимая его намерений, лошадь подняла голову и, не разжимая стиснутых зубов, снова коротко заржала. Камарь напряженно отклонился в сторону и всадил нож. Лошадь содрогнулась и, запрокинув голову к самой холке, с глухим визгом забилась на месте, скобля землю передними ногами, как бы пытаясь встать.
— Не вставала, а теперь уж нечего, — заметил один из колхозников.
Сергей Камарь разогнулся и, заметив сосуна, настороженно обнюхивающего кровь, сказал, обращаясь к ребятам:
— Отгони, ребята, сосуна, — и, помолчав, прибавил, обращаясь уж ко всем, — у меня рука легкая. Всегда бьется долго скотина, которую зарежешь.
— Сосун тоже пропадет, Сергей, — высказался тот же колхозник. Еще двое поддержали его:
— Клади и его, Сергей. Мясо, некоторые желающие найдутся, съедят, в общий котел.
Камарь подошел к сосуну и молча ударил его ножом между передних ног, снизу вверх. Сосун метнулся в сторону, рухнул и тотчас же кончился.
— А хвалился легкой рукой, — тяжелым басом упрекнул Сергея какой-то тоненький парнишка.
— Случается и чижолая, — серьезно ответил Сергей и, подойдя к сосуну, принялся разделывать его тушу…
— Странно, как Ефим мог допустить такое… — заметил он, надрезая кожу на цевках. — Определенный человек, а вот мог… Вечор ночью, близ часу, пошел опроведать вот ее, — он ткнул ножом в сторону все еще бьющейся кобылы, — смотрю, сидит на корячках у ворот, курит. Сурьезный такой… Плантует, думаю, насчет утепления на зиму.
В это время заметили Ефима, приближающегося к ним. Он шел с поля, сгибаясь под тяжестью большого мешка.
— Вон идет… сплантовал, — сердито и тихо проговорил один из колхозников, который посоветовал заколоть и сосуна.
Ефим, видимо, издали разглядел и понял несчастье; не бросая тяжелого мешка, он пустился бегом, стараясь сохранить равновесие.
— Это что ж? — испуганно спросил он, сбросив мешок.
Камарь, не отвечая, продолжал сдирать шкуру. Молчали и остальные.
— Только отлучился вот турьнепсы надергать сосунам… На свету уж… Вот только, — растерянно заговорил Ефим, перебиваясь тяжелым и громким дыханием.
Он развернул мешок и указывал на белые, в палец толщины корешки турнепса, перемешанного с сочной, зеленой ботвой.
— Вот видишь… Помыл их там… на реке.
Но никто не отозвался на это, необычное для Ефима, многословие. Он тоже не решился продолжать. Понурый и напуганный, он стоял, ожидая, казалось, когда кончится кобыла.
Потом сказал:
— Сергей, дорежь ее… чего мучается.
— На, сам дорежь, — огрызнулся Камарь и, не разгибаясь, резким движением бросил к его ногам нож.
Ефим нагнулся, поднял нож, вытер его о бок лошади — сначала ручку, потом лезвие, — постоял минуту в нерешительности, затем вдруг засунул нож в карман, ручкой вниз, и быстро пошел прочь.
Он удалился уж порядочно, когда Камарь крикнул ему вслед:
— Куда схватил, эй? Брось!
Но Ефим не оглянулся и ножа не бросил. И все смотрели на светлый кончик ножа, который торчал из кармана и покачивался в такт походки.
— Отними, — решительно потребовал один из колхозников.
Камарь побежал было за Ефимом, но, испугавшись его решительности, отстал и вернулся.
— Собачонка я ему? Бегать за ним? — оправдываясь, спросил он.
Потом сердито пнул босой ногой кобылу в холодеющее вымя и крикнул:
— Околевай, что ли, ларва драная.
Алеша только что окончил писать кому-то письмо и запечатывал его, облизывая клейкую кайму конверта. Вошел Ефим, и Алеша сразу угадал его недоброе настроение.
— Что там у тебя с лошадьми? — встревоженно спросил он и сразу поднялся.
Тут же он заметил кончик лезвия, торчащий из кармана Ефимова пиджака, отодвинул к самой стене стул и украдкой от Ефима глянул сначала на открытое окно, потом на дверь, как бы измеряя и сравнивая расстояние.
Ефим, не поднимая глаз, сел на том же месте, где сидел вчера, снял шапку, крепко сжимая ее верх, и бережно поставил на стол.
— Овса, Юша, я дам… пудов… сто. — Ефим молчал, и Алеша прибавил громче: — двести, двести пятьдесят… Да это мелочь. Чего считаться. Отдадите, бог даст урожай.