Когда лошадей установили на места, разгородив друг от друга жердями, и Ефим остался с ними наедине, он долго не мог овладеть собой перед таким скоплением: двадцать восемь, не считая сосунов, а до сих пор он не видел на одном дворе более пяти, о которых заботился у Алеши.
Погода стояла жаркая, но неспокойная; тонкий, злой ветер свистел сквозь щели сарая. Здесь даже не было навоза, по углам еще уцелела бледная трава, не чувствовалось той знакомой, острой аммиачной теплоты, которую Ефим привык ощущать в домовитых хозяйских конюшнях.
Ветер все проносил насквозь.
Молчальник от рождения, Ефим присел на корточки, опираясь спиной в воротину, и долго курил, глядя в землю и зажимая цигарку в ладонях. Несколько мухортых кобыл беспокойно отбивались от своих сосунов, пытавшихся поймать пустое вымя нежными, дрожащими губами. Одна из них легла, смешно, по-коровьи, поджав под себя ноги, но сосун продолжал тормошить ее.
Ефим не выдержал этой неприютности и отправился к своему хозяину. У Алеши он по привычке сел на краешек сундука на кухне, на котором спала покойная глухонемая, и ждал, когда появится «сам». Алеша, узнав о его приходе, вышел сразу.
— Ну, что, Ефим, — заговорил он весело, — рассказывают, что в пожарном разместил ты свой социализм? Не зябко ли будет? Стужа не за горой, а чай, и жеребые матки есть. А жеребому социализму и того зябче будет.
Ефим молчал, понуро уставясь в пол, а Алеша, смеясь, добавил:
— Не знато, Юшка, а то бы в мирное время мы сарайчик-то поутеплили для вашего социализма. Со специальностью. Жеребись — не хочу… Ну, снимай шапку. Чай пойдем пить, — пригласил он.
Ефим, не поднимаясь и не глядя на Алешу, отрубил:
— Давай овса. Отдадут, авось, с урожаю.
— Какого овса? — строго спросил Алеша.
Ефим молчал, и Алеша спросил:
— Какого овса, Юшка?
— Какого, какого овса, какого… — неопределенное что-то затвердил Ефим, ни капельки не смущаясь хозяина.
Алеша понял его. Он подошел вплотную к Ефиму и тихо спросил:
— На меня?..
Опять Ефим смолчал, и снова повторил Алеша:
— Я спрашиваю, ты на меня?.. Прямо говори, на меня?..
— Чего на тебя?.. — глухо отозвался Ефим. — Отдадут, говорю. Сосунята пустое вымя грызут у маток. С баранью мошонку стало вымя.
— У хозяина были, и вымя было, — отрезал Алеша и ушел в горницу.
Ефим остался сидеть, неподвижно и молчаливо, как всегда, уставясь в пол. Алеша вышел опять, но, не сказав ни слова, прошел мимо него, куда-то на улицу.
Вернулся он через час и Ефима застал на том же месте, держащего цигарку.
— Нет овса, — наотрез заявил он и, не останавливаясь, прошел в горницу.
Ефим посидел на сундуке еще с полчаса времени, потом затушил о ладонь цигарку и поднялся.
— Не было бы, не спросил, — громко произнес он и вышел.
От Алеши Ефим направился к кузнецу. Шагал он, не оглядываясь назад, сосредоточенно и неторопливо. На полдороге его догнал Иён и, несвязно мыча, принялся возбужденно жестикулировать скрюченными руками. Ефим понял, что Алеша требует его назад.
Когда он снова пришел к хозяину, тот провел его в горницу и, усадив, заговорил:
— Я тебе доверял, а ты в свиньи лезешь, за восемьдесят копеек в трудодень. Трудодни карман трут. Их не положишь в карман, не лезут. К чему тебя там присучило, спрашивается? Поди поскули им, поябедничай на хозяина. Э-эх, совесть.
— Ей околевать?.. Скотине?.. — промычал Ефим и поник.
Но Алеша возбуждался все больше и больше.
— Не бойся. Завтра-послезавтра опять растащат по домам. Радетель какой за всех, — убеждал он, — в чем, спрашивается, ты пользу для себя там увидел? В кулешу со свеклой? У меня пирожки тебе не елось? У меня водки тебе не подносилось? Мной тулупа тебе не подарено? Что молчишь? Восемь гривен за трудодень и те на лето об этой поре. А не хочешь — весь ваш урожай останется под снега? Не хочешь? Вот помяни мое слово — останется. Как лишь рабочая пора, всех баб и мужиков по два рубля в день мак ломать к себе позову. Все побросают, и хлеб дочиста сгноите на рядах.
Ефим молчал. Зная, что он не заговорит, Алеша вынул из стола десять червонцев, сосчитал их так, чтоб и Ефим видел, что здесь сто рублей:
— Сверьх расчету, — сурово заключил он и положил деньги перед Ефимом.
Ефим сидел неподвижно.
— Спрячь, — сказал Алеша и отошел.
Но видя, что Ефим не берет деньги, он приблизился к нему вновь, снял с него шапку — Ефим всегда ходил в мерлушковой шапке — и, положив в нее червонцы, снова надел ее на Ефима. Потом, поправляя шапку обеими ладонями, он ласково заметил:
— Дурашка нерасчетливая.
Минут через десять Ефим поднялся и молча вышел, избегая встретиться взглядом с Иёном, который упрямо смотрел на него, часто моргая большими глазами под толстыми, всегда вспухшими веками.
— Чай пить оставайся, — негромко крикнул Алеша вслед Ефиму.
На другое утро в Казачьем хуторе случился большой шум. Ночью кто-то озорной спустил всех колхозных лошадей, и, оголодавшие, они устремились на огороды, производя там поголовное опустошение. Богатые единоличники переловили семнадцать лошадей и потребовали с колхоза по десяти рублей с каждой выкуп за потраву.