Вошел Иён-дурачок. Он, видимо, собрался, отвозить Алешино письмо. Не обращая внимания на Ефима, он подошел к столу. Алеша подал ему письмо и тихо кашлянул:
— Кхо…
Иён насторожился. Ефим тоже понял этот странный знак хозяина. Он вскочил со стула, приглядываясь к Иёну. Потом поднял шапку. На столе осталась пачка денег — те десять червонцев, полученные вчера от хозяина «сверьх расчету».
— Восемнадцать годов отжил у тебя, спички не украл. А ты меня хуже вора хочешь… — сумрачно заметил Ефим.
Он надел шапку, неожиданным движением приблизился к Иёну вплотную и спросил его, сделав руками жест, как отвязывают лошадей:
— Эа?..
Иён поднял скрюченные руки, готовясь что-то ответить Ефиму своими малопонятными знаками. Но Алеша оборвал его.
— Кхо! — крикнул он, топнув.
Замычавший было Иён сразу оборвался и враждебно посмотрел на Ефима.
Ефим вырвал у него письмо; стиснув пакет в кулаке, он погрозил им Иёну и опять спросил:
— Эа?..
Но Иён уж не поддался. Чуть накренив голову с черными густыми волосами, начинавшимися почти от бровей, он продолжал следить за хозяином, ожидая его знака.
— Письмо, письмо отдай. Не мни, говорят, хамлет! — наступал осмелевший Алеша.
Ефим повернулся к нему и, опустив правую руку в карман, из которого торчал кончик лезвия, сказал, не протягивая, однако, письма, а лишь чуть отстранив от себя на ладонь, на которой лежал измятый конверт.
— На, возьми.
Алеша не решился подойти к нему сам и, кивнув головой на письмо, сказал Иёну тем тоном, каким говорят «возьми у него»:
— Кхо.
Иён потянулся было к письму. Но Ефим снова стиснул конверт и, размахнувшись, швырнул его Иёну в лицо…
В конце мая в Казачий хутор неожиданно приехал Иван Федорович Пустынкин, присланный из города для работы по проведению сплошной коллективизации. Зная, что работа его у земляков не ограничится кратковременной командировкой, он решил вступить постоянным членом в колхоз. Вместо пая он купил рыжего орловского жеребца в Еголдаевском совхозе и приехал на нем. Этот поступок сразу расположил к нему Ефима.
На одном из собраний колхозников, на котором они обсуждали кандидатов в ячейку партии, Пустынкин смело и решительно поставил вопрос о беспощадной борьбе с кулачеством. В партию колхозники единогласно рекомендовали кузнеца Петрана, Марью, которая после пожара церкви окончательно расписалась с кузнецом — бабы ее прозвали «шумоватой Марьей» за частые ее окрики, — учителя, Мишку Скворца и наметили «по выздоровлении избитого самосудом Семена Ставнова — выяснить с ним».
Ефим до конца собрания сидел молча, обдуманно поднимая руку при голосовании, и держал ее долго, дожидаясь, пока сочтут всех. Собрание уже кончилось, и колхозники повставали со своих мест, когда он неожиданно крикнул Пустынкину:
— А как же уничтоженье, Иван Федорович?
— Ты что, Ефим? — переспросил Пустынкин.
Вопрос Ефима он хорошо слышал, и, переспрашивая его, он как бы предоставлял ему высказаться.
Ефим быстро подвинулся к столу и, повернувшись лицом к собранию, заговорил понуро и спокойно:
— Кобылу Камареву прирезали через меня, ладно. Я отработаю труддни. Ну ему скоски не должно быть. Два амбара зерна у нас в селе, овес и просо скрыты. Весной давал пуд, а с урожая три за него брал. Ржи мало. У Хромого Куверина амбар — раз. А колхозник? К колхозу притестился. У Зайца Ивана амбар с просом — два. Тоже к колхозу присоединиться хочет — корову и одну лошадь продал до обобществления. В Лебяженском селе четырнадцать гектаров потайно снимал: полтысячи, почитай, шкурья сыромятного в городе лежит? Без-ни-копейки шкурье собирали с должников. Сергей Камарь летось шкуру принес без-ни-копейки?
— Принесешь, — перебил его Сергей. — У меня летось весной подвело, хоть в домовину.
Ефим, видимо, сбился с мысли. Он сразу потерялся и не находил слов. Возбуждение еще больше прилило к нему, спутало окончательно его речь, и он заговорил о другом.
— Опять же! — воскликнул он. — Чудно больно. Весной вдруг могла замерзнуть. Вот рукой подать от села. Чудно, говорю. А Иёша утром, как я пришел, на полу катался? Как зверюга ревел? За виски себя дергал? Отчего? Опять же чудно?
— Плетнева?! — удивленно воскликнул Пустынкин.
Ефим опять умолк. От возбуждения у него, видимо, пересохло во рту, он пытался смочить слюной рот и дышал редко и шумно. Колхозники тоже молчали. Они впервые узнали, что покойная Мария Федоровна, которую Алеша Руль прозвал Марсагагой, по фамилии называлась Плетнева.
Девять дней спустя после этого собрания пятнадцатилетний парнишка Сергея Камаря ночью прибежал к Пустынкину. Звонко выкрикивая слова и плача от страха, он несвязно сообщил, что они с Ефимом прилегли, карауля в ночном лошадей, а Иён-дурачок подкрался к ним и топором зарубил Ефима.