Улыбался мне и майор Стрельцов. Не улыбался один лишь Верховный Унгард Анмайгер, не способный, по-видимому, выполнять данное мимическое упражнение по самой своей физиологической природе. Правда и улыбка майора Стрельцова показалась мне до такой степени странной, что лучше бы он вообще не улыбался, а сидел бы с каменным лицом, как и Верховный Унгард. Или что-то с зубами случилось у Эдика, а может отсутствие очков делало его общий облик непривычным и то, что сидел он голым по пояс, не знаю – я не успел понять. Так как вдруг громко заклокотала поверхность круглого водоема, заглушив даже бульканье варившегося в казане кушанья. И глаза мои, сразу приковавшиеся к поверхности водоема, наверняка округлились и сделались испуганными.
– Не бойся, Валя! – успел предупредить меня Сергей Семенович. – Сейчас ты увидишь рядового унгарда Аджаньгу, явившегося к нам на помощь из мира Алялватаска!
В центре водоема надулся огромный пузырь и, ненавязчиво поприковывав к себе всеобщее внимание секунд на пять, лопнул с характерным чмокающим звуком, явив аудитории вместо себя огненно-рыжую голову рядового унгарда Аджаньги, крепко сжимавшего в зубастой пасти огромную трепыхавшуюся рыбину, попеременно открывавшую и закрывавшую пасть, не менее зубастую и отвратительную, чем у самого Аджаньги. Я не выдержал открывшегося зрелища и по-серьезному отключился, не помня, само собой, как свалился в густую лиловую траву, заметно отдававшую ароматами мелиссы, чебреца и белокопытника, вместе взятыми.
Без чувств мне долго пролежать не дали. Медленно продираясь сквозь ласковые волны сладкого небытия, окутанного туманными испарениями чудодейственно лечебных трав, я открыл глаза и увидел низко склонившееся надо мной лицо генерала Панцырева. Я приподнялся на локти и окончательно пришел в себя:
– Что это было со мной?
– Чепуха – обычный нервный обморок, – поспешил успокоить меня чуткий Панцырев и протянул мне большую фарфоровую кружку, доверху наполненную дымившимся, пряно и вкусно пахнувшим варевом из казана. – На – выпей, это тебя должно здорово взбодрить!
– Что это? – подозрительно спросил я.
– Это уха, сваренная из рыб, которые никогда не водились в мировом океане Земли, а приправлена она травами и специями, какие до сих пор любили употреблять в пищу одни лишь Верховные Унгарды на своих родовых праздниках. Не бойся, Валя – смело пей! Это придаст тебе много сил для грядущих испытаний, а грядут они очень скоро, может быть уже – через какой-нибудь час.
Не видя у костра никого, кроме сидевшего ко мне необычайно мускулистой спиной, щедро заляпанной какими-то не то пластырями, не то заплатами, майора Стрельцова, я спросил:
– А где наши друзья Унгарды?
– Они в апарце – совещаются о чем-то своем – об унгардовском – перед решающим боем с румплями…, – и дальше я только слушал подробный и эмоциональный рассказ генерала о тех удивительных часах, которые он провел наедине со стопроцентным инферналом во плоти и крови, появившемся в апарце по классическим законам жанра:
– Он не съел меня, хотя, как выяснилось по его дальнейшим рассказам, сделать ему это было совершенно не сложно. Он долго издевался надо мной – показывал язык – ужасный раздвоенный язык с массой отвратительных пупырышек на нем, щелкал когтем по клыкам, делал шутливые угрожающие жесты руками, которые меня совсем не пугали, хотя и Аджаньге казалось, что я его сильно пугался. Но, суть не в этом, а в том, что он дал нам шанс на спасение… Во всяком случае, он спас Эдика, не говоря уже о Верховном Унгарде Анмайгере…
Он пальцем нажал Эдику куда-то чуть пониже затылка и все иглы выскочили у Эдика из спины и на месте ранок выступила даже не кровь, а какая-то синеватая слизь, и я еще раз мысленно попрощался с Эдиком. Но Аджаньгу ничуть не смутил вид выступившей у майора Стрельцова слизи на спине. Гулко стуча огромными копытами по деревянным доскам пола, пергаментнокожий гигант Аджаньга прошел к двери, ведущей в сени, с силой распахнул ее, едва не сорвав с петлей и, оглянувшись на меня, произнес, радостно скаля клыки:
– Ваше счастье, мырки, что это оказалась именно асмарда!
А из темноты сеней, между прочим, потянуло запахами разнотравья прохладного туманного луга – совершенно незнакомыми запахами, не нашими – совсем-совсем чужими. Но в них чувствовалось нечто бесконечно обнадежывающее. А этот Аджаньга, я заметил, вдыхал ворвавшиеся из сеней густые ароматы со страшной жадностью. Как следует надышавшись, он выскочил во двор, на котором, судя по всему, вырос кусок заливного луга из поймы какой-то неизвестной нам большой реки Алялватаски. Пока Аджаньга что-то настойчиво искал во дворе, я имел возможность наблюдать воочию волшебное воздействие лучей священной лампы «хиранг» на остекленевшего Анмайгера, да и, в целом, на всю атмосферу апарца.
