Несмотря на развитие пропагандистского аппарата «Памяти», влияние объединения не увеличилось. В 1987–1988 годах оно занимало почти монопольное положение в кругах крайней правой, ее демонстрации одни считали дерзкими, другие — скандальными и шокирующими. Но к 1991 году внутри крайней правой возникла сильнейшая конкуренция, и прежняя магия названия «Память» перестала действовать. Интерес средств массовой информации к «Памяти» тоже спал. Однако Васильев не сдался. В феврале 1992 года он со своими сторонниками ворвался без приглашения на Съезд гражданских и патриотических организаций, проходивший в Москве, и заставил организаторов предоставить ему слово[351]. Впрочем, речь Васильева ничем не отличалась от выступлений других ораторов: положение-де плохое и продолжает ухудшаться; чтобы вывести страну из кризиса, нужна сильная рука. Когда дело дошло до столкновения между «Памятью» и некоторыми ее бывшими членами, присутствовавшими на съезде, казакам, наблюдавшим за порядком в зале, пришлось вмешаться — орудуя нагайками, они разделили враждующие группировки. «Память» не только утратила монополию, ее обошли с фланга. 21 декабря 1991 года Емельянов, старый соперник Васильева, назначил себя главой «всемирного российского правительства» и выразил готовность сотрудничать с Президентом России и его администрацией, «не стесняясь при этом» вступать с ними в конфронтацию[352]. Понятно, что Емельянова нельзя было считать серьезным соперником, однако на влияние в мире правой и соответствующие блага стали претендовать и другие новые патриотические организации. Емельянов был не единственным, кто выдвинул себя на роль альтернативного правителя. «Русская партия» обошла его и объявила о формировании русского правительства с участием генерала Филатова и Фомичева — редактора «Пульса Тушина»[353]. Приверженцы «Памяти», конечно, были обижены, что их исторические заслуги не получили должной оценки. Но в политике нет благодарности, и, вместо того чтобы найти Васильеву и его объединению почетное место, патриотические организации «новой волны» сочли «Память» политическим конфузом и предложили даже снять само название — дабы оно не вызывало отрицательных эмоций. Они по-прежнему защищают «Память» от нападок либералов — по принципу «справа врагов нет», — однако предпочитают держаться от нее на расстоянии.
В историческом ракурсе «Память» можно назвать предтечей. Она первой вышла на арену — теперь там целая толпа. У этого движения был запас сил, были многочисленные сторонники, но «Память» не смогла использовать свой потенциал[354]. Те хорошо известные приемы, которые на первых порах привлекали к Васильеву внимание, впоследствии создали ему лишь печальную известность, ибо он не сумел воспитать в себе серьезного руководителя, а из своих сторонников сделать приемлемое для многих политическое движение. На это у него не хватило ни способностей, ни политического кругозора. «Память» заимствовала из черносотенной традиции много такого, что могло бы принести успех в стране, где царит едва ли не поголовная политическая безграмотность; в политической изощренности просто не было нужды. Как показывает феномен Жириновского, примитивная клоунада и апелляция к низменным инстинктам могут дать несомненный политический эффект. Провал «Памяти» говорит о том, что посткоммунистические группировки крайней правой нуждаются в обновлении стиля и содержания[355]. Реанимация лозунгов «черной сотни» и «Протоколов» способна принести лишь ограниченный успех, Гитлер и Муссолини не могут служить наставниками в этой совершенно новой ситуации. Общая обстановка в посткоммунистической России благоприятствует появлению сильного популистского движения, тяготеющего к крайней правой. Однако у «Памяти» не оказалось достаточно творческих сил, чтобы оседлать эту волну.
Согласно опросу общественного мнения, проведенному в Советском Союзе в июне 1991 года, Русской православной церкви доверяли 63 процента опрошенных, а коммунистической партии — всего 18. Спустя несколько месяцев разрыв в пользу православной церкви стал еще больше. Но был и второй вопрос: верующий ли вы? Положительный ответ на него дали всего лишь от 8 до 12 процентов опрошенных[356].
