В этих двух группах цифр — вся дилемма религиозной ситуации в России. С одной стороны, существует твердое убеждение в том, что после банкротства коммунистической идеологии необходим новый источник веры и моральных ценностей, чтобы заполнить духовный вакуум и сохранить целостность общества. Однако подавляющему большинству русских по-прежнему трудно принять православную веру и церковь в ее нынешней форме. Большинство граждан сознают опасность моральной опустошенности, из истории страны они знают, что в эпоху феодальной раздробленности церковь отстаивала единство нации и призывала к сопротивлению иноземным захватчикам. Но то была другая церковь, другие времена и другие люди. Многое написано и сказано о глубокой религиозности русского народа, но никто не писал об этом с такой силой и столь часто, как Достоевский. Он считал, что нравственная идея воплощена в Христе, точнее, в православном христианстве, ибо Запад исказил и принизил Христа. По Достоевскому, тяжкая ошибка русской интеллигенции в том, что она не признала в русском народе богоносца[357]. Но никто и не писал с большей выразительностью о трудности веры — и Достоевский также отмечал, что русские отличались великой склонностью к отрицанию Бога с религиозной страстностью.
Когда началась эпоха реформ, многие верили, что Русская православная церковь заполнит вакуум, порожденный крахом коммунизма. Но ожидавшие этого не учли огромных культурных и социальных перемен, происшедших при коммунистическом режиме. Да и церковь не была готова использовать внезапно открывшиеся возможности. Ей был оказан большой почет патриарха пригласили на похороны жертв августовского путча 1991 года и на церемонию вступления Ельцина в должность Президента России. Возник огромный интеллектуальный интерес к церкви; в 1990–1991 годах были изданы сотни тысяч экземпляров Библии, молитвенников и другой религиозной литературы. За два года — 1989 и 1990 — было открыто (и восстановлено) две тысячи церквей, но для них не хватало священников. Кроме того, возникали сомнения — если не сказать сильнее — в компетентности, силе веры и репутации части высшего и низшего духовенства, окончившего семинарии при коммунистическом режиме. Неспособность церкви привлечь массы и стать решающим фактором русской жизни можно объяснить различными причинами. Одна из них — непреклонность церкви, ее приверженность к мельчайшим деталям ритуала. Еще задолго до революции это останавливало многих потенциальных верующих. Обрядовость была важнее таинства; тем, кто искал утешения и душевного отдохновения, в службах не хватало сердечности. Правда, в начале века были представители духовенства, которые пытались идти новыми путями — искали софию (божественную мудрость), увлекались мистицизмом.
Церковь с большим предубеждением относилась к идеям этих нонконформистов. Бердяева от отлучения спасла только революция, а Булгаков уже в 20-е годы был отлучен Карловацким синодом. Некоторые утверждают, что только благодаря непреклонности и сопротивлению модернистским влияниям церковь выжила при коммунизме, и возможно, в этих доводах есть доля правды. Но верно и то, что образ действий, имеющий свои достоинства в годы преследований, теряет их, когда преследования кончаются. Для тех же, кто всю жизнь сопротивлялся модернизму, было трудно, а то и невозможно приспособиться к новым условиям.
Немало других факторов препятствовало православию вступить в новую эру. Семьдесят с лишним лет советской власти крайне ослабили церковь. Менее десяти процентов прежних храмов оставались действующими, из монастырей сохранились единицы, число священников коммунистические правители удерживали на минимальном уровне. Они заботились о том, чтобы среди священников не появились выдающиеся, харизматические, личности. Церковь выжила, но ей пришлось заплатить за это громадную цену: она обрекла себя на постоянные уступки властям, доносительство, политическое сотрудничество и измену всему, что было для нее самым святым.
