«Решающим фактором широкой поддержки нацистской идеи было крайнее озлобление немецкого народа, вызванное тотальной сионизацией немецкой печати и разрушением немецкой экономики, к которому привели злобные махинации жидомасонов, коммунистов и социал-демократов всех мастей.
Ошибку Гитлер совершил, когда он поддался влиянию сионистов и решил осуществить свои амбиции путем территориальной экспансии»[174].
Разумеется, из всех голосов, призывавших к преобразованию России, самым влиятельным был голос Солженицына. Существенное отличие Солженицына от Антонова и Кургиняна заключается вот в чем: писатель отдает себе полный отчет, что, не будучи специалистом по экономике, не может дать рецепта перехода от государственной собственности к частному предпринимательству[175]. Солженицын соглашается с другими консервативными авторами, что было бы преступной и опасной ошибкой продавать иностранцам полезные ископаемые России и ее леса. Нельзя также допустить неограниченную концентрацию капитала, что может привести к новой форме монополизма. Столь же пагубным было бы чрезмерное увлечение погоней за прибылью, ибо это отрицательно скажется на духовном здоровье общества. Солженицын выступает против применения иностранных экономических моделей в России, однако он понимает, что семидесятилетнее господство идеи, объявлявшей частную собственность и наемный труд злом, крайне отрицательно сказалось на благосостоянии русского народа. Солженицын высказывается за поощрение малых предприятий; он возлагает надежды на русское трудолюбие, которое проявится с исчезновением правительственного ярма. Если японцы сумели создать сильную экономику, опираясь на высокую трудовую мораль, то и Россия способна преуспеть в этом.
Националисты-экстремисты нападали на Солженицына за то, что в одной из своих ранних книг он поддерживал некий тип «морального социализма», тогда как социализм — дьявольское изобретение, корни которого в зависти, а не в духовных глубинах христианства[176]. Каковы бы ни были воззрения Солженицына двадцатилетней давности, и Антонов, и Кургинян отказались от социалистических штампов куда позже. Антонов еще в 1989 году заявлял, что и его общество будут приниматься только социалистические организации и лица, поддерживающие политику перестройки, проводимую Коммунистической партией[177], а Кургинян выступал за некие формы национального или государственного социализма. Национал-большевики правой шли еще дальше, пытаясь приспособить Ленина (демократа, врага бюрократии и архитектора бесклассового общества) к реконструкции России, как они ее понимали[178].
Как среди либералов, так и среди правых нет единодушия в вопросах экономической политики. Все правые соглашаются, что перестройка потерпела поражение, что только уголовники, спекулянты и прочие деструктивные элементы выиграли от тех возможностей (пусть ограниченных), которые открылись при Горбачеве[179]. В этих кругах слово «кооператор» стало синонимом вора и принимается без доказательств, что хозяйством страны правит мафия. Может быть, такая оценка ситуации не полностью беспочвенна, но она оставляет открытыми главные вопросы, по которым среди правых нет согласия, например, является ли приватизация в принципе ошибкой или же все дело в поспешности и непоследовательности ее проведения?[180]
Вся русская правая согласна в том, что сталинская коллективизация была гигантской катастрофой, приведшей к разрушению традиционной русской деревни. Немалая часть вины приписывается Яковлеву (Эпштейну), партийному лидеру еврейского происхождения, который на самом деле играл второстепенную роль (он даже не был членом Политбюро). Можно было бы предположить, что, как только на селе возродят частную инициативу, это вызовет у правых бурю энтузиазма. Ничего подобного не произошло. Как в 1906 году правые выступали против столыпинских реформ, разрушавших общину, так и в 1990 году они усмотрели в происходящем ту же опасность. Анатолий Салуцкий, правый публицист еврейского происхождения, приобрел печальную известность бесконечной серией статей, в которых обвинял одного из реформаторов, академика Заславскую, в содействии разрушению русской деревни в 70-е годы. Однако, когда на селе открылись новые возможности, среди тех, кто поддержал приватизацию в сельском хозяйстве, Салуцкого не оказалось, и таких, как он, было немало[181].
