Кроме того, бессмысленная ксенофобия старой правой снижает ее привлекательность. Действительно, среди «наших» (как их видит Дугин) есть не только русские, но и традиционалисты из малых народов, которые признают опасность сепаратизма, с одной стороны, и «мондиализма», с другой[191]. Дугин, может быть, и прав, утверждая, что в России и других европейских странах преобладают консервативные настроения, однако он явно переоценивает привлекательность новой правой как в Западной Европе, так и на Востоке. Гораздо вероятнее, что смещение политического маятника вправо укрепит позиции популистов и ксенофобов, а не геополитических мыслителей новой правой. Размышления на тему традиционной общности идеалов, ценностей и интересов Западной Европы и России по большей части лежат в области фантазии или основаны на невежестве[192]. Кургинян и в особенности Дугин привнесли в доктрину новой правой яростный антиамериканизм, но главный их вклад — концепция «чрезвычайного положения». Кургинян уверяет, что он всегда был идеологом «чрезвычайного положения», то есть недемократических политических решений. Однако и это перепев идей Карла Шмитта, весьма эрудированного, но посредственного немецкого политического философа 20-х годов, который подробно анализировал слабости современной демократии, в особенности перед лицом серьезных проблем и катастроф. Вряд ли Кургинян когда-либо читал раннего Шмитта, но Дугин явно читал: он полностью воспринимает шмиттовскую дихотомию «друг — враг». Во внешнеполитических вопросах Дугин — за континентальную империю от Владивостока до Дублина, которая может быть противовесом Америке и «атлантизму». Америка — это враг par excellence: химерическая, неограниченная, трансплантированная цивилизация, у которой нет священной государственной традиции, нет цивилизованности и которая все же пытается навязать другим континентам свою антиэтническую, антитрадиционалистскую, «вавилонскую» модель[193].
Похоже, Дугин, как и большинство других идеологов крайней правой, не бывал в Америке: это, несомненно, облегчает ему задачу теоретизирования по столь сложным вопросам. Антиамериканские идеи русских новых правых не новы — они подробно изложены немецкой крайней правой в 30-е годы. Русская новая правая часто употребляет такие эпитеты, как «геополитический» и «мондиалистский», хотя их толкование абсолютно неясно. Проханов однажды назвал Америку вечным врагом России, но, подобно Кургиняну, он считает внутренние дела более срочными на нынешнем этапе[194]. Русская новая правая, возможно, когда-нибудь станет влиятельной. Однако в настоящее время это скорее абстракция, чем политическая реальность.
Долгое время русские националисты делились на адептов сильной и неделимой России и тех, кто, подобно Солженицыну, считал старую советскую империю невыносимым бременем. Но даже эти последние надеялись, что, пройдя чистилище, будущая Россия сохранит в своем составе Украину, Белоруссию и Казахстан. Они не были готовы к распаду, произошедшему в 1991 году, в результате чего даже существование прежней РСФСР было поставлено под угрозу нарастающими сепаратистскими тенденциями, и они не могли добровольно принять такое положение дел — впрочем, не только они, но и многие из тех, кто в нормальном состоянии не придерживаются консервативного мировоззрения.
Русская правая слишком поздно почувствовала опасность. Пока Кожинов, один из наиболее эрудированных и красноречивых правых авторов, публиковал длинные опусы, доказывая, что хазарское иго было бы более опасным, чем татаро-монгольское, балтийские республики, Молдова и Кавказ ушли из-под власти России. Пока «Молодая гвардия» и «Наш современник» метали громы и молнии по поводу жидомасонского заговора 1917 года, Украина и Средняя Азия провозгласили свою независимость. Это поразительный пример политической слепоты, когда, думая о воображаемых угрозах, люди забывают о реальных (в их понимании) опасностях. Когда-нибудь более вдумчивые мыслители правой, несомненно, попытаются установить, как могли случиться столь роковые ошибки в суждениях? Пока еще рано размышлять о том, как русские националисты будут объяснять катастрофу 1991 года и какова будет их реакция: станут ли они возлагать вину на традиционных злодеев, примут ли новую реальность или же попытаются вернуть хотя бы часть утраченных земель. Потрясение было столь велико и перемены оказались столь глубоки (столетия русской истории прошли впустую), что в настоящее время очень нелегко оценить взгляды правых на внешнюю политику. И видимо, еще долгое время внутренние проблемы будут занимать их куда больше, чем внешнеполитические вопросы.
