Весьма поучительно сравнить экономическую доктрину нацизма (и германской «консервативной революции» 1929–1933 годов) с экономическими воззрениями русской правой. И те и другие верят в примат политики над экономикой, и те и другие в какой-то степени антикапиталисты — во всяком случае, если рассматривать их программы. Ранняя нацистская экономическая доктрина, созданная Федором и впоследствии отброшенная, предусматривала смертную казнь для ростовщиков и дельцов черного рынка (параграф 12 нацистской программы) и национализацию всех «трестов» (параграф 13). Сельскому хозяйству отдавалось предпочтение перед промышленностью, а банки рассматривались как нечто подозрительное. Характеристика Василия Белова (роман «Все впереди») традиционной русской деревни как хранительницы национального очага — едва ли не дословное повторение пассажа из гитлеровской «Майн кампф» о том, что здоровая масса мелких землепользователей во все времена была лучшим лекарством от социальных болезней[182].
Это не совсем ошибочная идея, но беда в том, что сельскохозяйственная революция влечет за собой исчезновение традиционной деревни. Ранняя нацистская доктрина базировалась на фантазиях об «уничтожении рабства привилегированных банковских ссуд» и различении «производительного» (промышленного) капитала от «паразитического» (финансового). Эти лозунги были чистой демагогией, и после 1933 года их потихоньку убрали. И нацисты, и германские революционные консерваторы верили в частную инициативу и частную собственность, но в то же время отводили государству большую роль в национальной экономике, чем оно играло ранее. В каком-то смысле это был германский вариант кейнсианства. В канун переворота нацистская экономическая программа преодоления кризиса была вполне реалистичной, она оказалась относительно успешной и позднее дала нацистам немалый политический кредит[183].
Есть, однако, одно коренное отличие. Проблема, стоявшая перед нацистами, заключалась в том, чтобы сдвинуть с места экономику, оказавшуюся в застое. Инфраструктура осталась: заводы, умелая рабочая сила, сеть коммуникаций — все было на месте. Перед русской правой стоит несравненно более трудная проблема — сменить систему, которая доказала свою непригодность. Возвращение к прошлому оказалось в Германии возможным — понадобилась лишь небольшая модификация старой системы. В России возврат к прошлому если и возможен, то как паллиатив и лишь на короткий срок.
В 1990 году в русской печати впервые появились упоминания о «новой русской правой», или русских «неоконсерваторах». Одним из первых применил этот термин писатель Александр Проханов, вслед за ним — упомянутые выше Сергей Кургинян и Александр Дугин. Проханов начал свою литературную карьеру среди либералов. Позднее он стал поклонником армии и написал несколько книг о войне в Афганистане, за что получил прозвище «соловей Генштаба». Человек большой энергии и поразительной литературной плодовитости, он постепенно продвинулся в первые ряды организаторов и распорядителей литературной жизни. При поддержке Главного политического управления армии он начал издавать еженедельник «День» — противовес либеральной «Литературной газете». После поражения путча 1991 года «День» стал выходить с подзаголовком «газета духовной оппозиции». О том, как актер и режиссер Кургинян стал главой московского «мозгового треста», специализирующегося на научной прогностике, мы уже упоминали выше. Дугин, бывший член «Памяти», ныне именует себя «метафизиком и геополитиком»[184]… О русской новой правой писать нелегко: она только зарождается. Когда ее участники употребляют термин «неоконсерватизм», следует помнить, что это не имеет ничего общего с тем пониманием неоконсерватизма, которое повсеместно в ходу в США. С другой стороны, они свободно перенимают идеи французской Nouvelle Droite. Русские новые правые — несомненно, патриоты, выступающие за сильную Россию. Они антилибералы и антидемократы и не испытывают никакой симпатии к тому, что они считают слащавыми словесами о гуманизме и правах человека[185]. Как утверждает Проханов, в десяти заповедях нет ни слова о правах человека. Такое толкование вызовет немало возражений со стороны других читателей того же текста (а как же «не убий»?).
