Некоторые правые верят, что есть неплохие перспективы стратегического союза с возникающей мусульманской империей, даже если она будет вдохновляться идеями исламского фундаментализма. Однако мир ислама далек от единения, и многие правые опасаются, что исламские амбиции могут скоро прийти в столкновение с законными интересами России в Азии, а то и в Европе. Во время войны в Персидском заливе русская правая единодушно поддерживала Ирак и осуждала свое правительство за то, что оно не отстранилось от американской и западной агрессии[198]. До начала войны крайние правые предсказывали, что Америка потерпит полное поражение. После разгрома Саддама Хусейна заговорили по-другому — дескать, преимущество Америки было настолько огромным, что было позором для Запада вступать в такую неравную битву. Некоторые правые авторы доказывали, что хорошие отношения с мусульманским миром помогут Москве сдержать сепаратистские тенденции в советских мусульманских республиках. Другие, наоборот, опасались исламизации России, если среднеазиатские республики останутся частью Союза[199]. Эти дебаты прекратились в 1991 году после отделения среднеазиатских республик. В 1990–1991 годах в националистических журналах печатались восторженные статьи о политической преемственности в этих республиках, но годом позже и они прекратились.
Во время кризиса в Персидском заливе среди правых не было полного согласия в том, какая политика была бы правильной. Все сходились, что косвенная поддержка, якобы предоставленная американцам Горбачевым и Шеварднадзе, позорна. Но если Кожинов отстаивал ориентацию на «третий мир» (в соответствии с последними трудами Ленина), то Шафаревич предпочел российский вариант доктрины Монро и политику изоляционизма на то время, пока страна не справится с внутренними трудностями.[200]
Крайне правая сопротивлялась восстановлению дипломатических отношений с Израилем. Она возродила давно бездействовавшее Российское Палестинское общество, сохранившееся со времен царизма (тогда оно занималось религиозной и научно-археологической деятельностью). Однако эта и другие подобные инициативы имели ничтожное значение. Широкая публика вряд ли знала о них. В целом действия правых носили оборонительный характер и ограничивались обвинениями Горбачева и в особенности Шеварднадзе в оптовой сдаче российских позиций, как территориальных, так и военных, а значит — в роковом ослаблении положения России как великой державы. Остается рассмотреть концепции евразийства (к которым мы вернемся позднее) и идею «континентального альянса». Евразийство было и остается туманной идеей как в культурном, так и в политическом смысле. Владимир Соловьев спрашивал своих друзей: когда они обращаются к Востоку, какой Восток они хотят — Христа или Ксеркса? Нынешние евразийцы не желают ни Христа, ни Ксеркса, ни Хомейни, ни Каддафи; они желают чего-то такого, чего не существует и потому не представляет собой реальной альтернативы.
В этом контексте следует хотя бы вкратце упомянуть о теориях Льва Гумилева — сына Анны Ахматовой и поэта Николая Гумилева. Он разработал оригинальные концепции этногенеза в целом и происхождения России в частности. Этнос, по Гумилеву, имеет биологическую природу и основан на пассионарности («инстинкте» или «движущей силе»). Гумилев вплотную подошел к идеям расовой сегрегации.
Его идеи привлекательны для правых, поскольку в какой-то мере совпадают со славянофильством, усматривавшим различия между русским этносом и Европой; кроме того, Гумилев проповедовал что-то вроде евразийства. Некоторые его труды не могли быть опубликованы до 1987 года, а в условиях гласности правые авторы, такие, как Д. Балашов[201], стали широко популяризировать их. Однако правые нападали на Гумилева за то, что он постоянно говорил о тесной связи между Россией и монголо-татарской Золотой Ордой. Он считал, что связи между Россией и ее восточными соседями были намного теснее и сердечнее, чем принято полагать. Такие идеи неизбежно оскорбляли тех, кто верил в чистоту русского этноса[202].
