Глеб обернулся. В зарослях настурции он увидел... барашка. Заметив бегущую к нему женщину, барашек взбрыкнул и пустился наутек. Алик присоединился к погоне. Животное, ловко увертываясь от людей, кругами двигалось по цветочным грядкам, запуталось в гибких лозах климатиса, обвившего декоративную решетку. И вот так, в попоне из листьев и сиреневых звезд, угодило в руки крепкого мужчины, вышедшего из времянки, расположенной у цветника.
Барашек, жалобно блея, вырывался, но его держали намертво.
- Гляди-ка, - улыбнулся Леонид Анисимович, - шашлык сопротивляется!
Подошли запыхавшиеся Ольга и Алик.
- Вот чертяка, - вздохнула хозяйка. - Слопал три куста настурции.
- Губа не дура, - откликнулся Леонид Анисимович. - В Южной Америке это деликатес. Особенно почки и незрелые плоды.
- Ничего, - засмеялась Ольга, - сейчас сам деликатесом станет. Ты уж расстарайся, Алик, - обратилась она к поэту.
- Будьте спокойны, - заверил Еремеев.
- И сразу начинай, - продолжала хозяйка. - А то пока забьете, пока освежуете...
- Не-не! - в ужасе замахал руками Еремеев. - Только не это! Чтоб я живое существо!..
- Ну и мужики пошли, - покачала головой Ольга. - Хоть помоги Тимофею Карповичу, - кивнула она на здоровяка, который продолжал прижимать к себе обреченного на заклание агнца.
- Увольте, - взмолился поэт. - Я даже смотреть не могу.
Хозяйка сделала жест здоровяку, и тот, держа барашка могучей рукой, пошел за времянку.
- Откуда сей агнец? - спросил Алик.
- С Кубани, - ответила хозяйка. - Вчера земляки привезли.
Поднялись на застекленную веранду. Исчезнувшая куда-то на минуту Ольга вернулась и протянула Леониду Анисимовичу деньги. Тот как-то очень профессионально развернул веером в руке купюры, затем полез в карман и, достав портмоне, протянул сдачу - рубль с копейками.
- Да что вы, - отмахнулась хозяйка.
- Нет, Оленька, - спокойно сказал Леонид Анисимович, - мне вашего не надо, вам - моего. Дружбе это не вредит, наоборот.
Она приняла деньги и стала разворачивать содержимое свертков, закладывала в холодильник, стоящий тут же, на террасе. Пара батонов сырокопченой колбасы, баночки с икрой, что-то еще, завернутое в вощеную бумагу.
Переодевались для купания в комнатах нижнего этажа. Глеб понял, что ему досталась спальня. В ней стоял простенький шкаф для белья, скромная деревянная кровать, покрытая дешевым байковым одеялом, и тумбочка с ночником.
На тумбочке лежала Библия в старинном кожаном переплете с золотым обрезом.
"Интересно, чья это келья? - подумал Глеб. - Может, кого-нибудь из родителей Решилина?"
Он взял в руки книгу, с благоговением перелистал. На Глеба всегда производили сильное впечатление старинные издания, а это было позапрошлого века, с красочными заставками.
Когда Ярцев уже в плавках спускался по ступенькам крыльца, за времянкой раздался предсмертный крик барашка. Сердце кольнула жалость.
"Что ж поделаешь, человек живет потому, что убивает животных", настроил себя Глеб на философский лад и направился к воде.
За ветлами были широкие мостики на сваях. Стояло несколько шезлонгов. В одном из них сидел Решилин в тех же полотняных брюках, но без рубашки. На его голой груди висел золотой крестик. Другое кресло занимал пожилой мужчина в черных "семейных" трусах и соломенной шляпе.
Остальные гости, выходит, еще переодевались.
- Лезьте в воду, она сегодня хороша, - посоветовал Глебу хозяин, почему-то посчитав излишним представить его мужчине.
- Спасибо, - ответил Глеб. - Немного остыну.
Действительно, надевать кожаный пиджак не следовало - запарился. Он устроился в кресле. Между Решилиным и мужчиной возобновился прерванный разговор.
- Что мы творим! - печально вздыхая, говорил гость. - Неужто трудно понять, что пора остановить разрушение памятников старины! Это варварство. Ей-богу, сто раз прав митрополит Киевский и Галицкий Филарет, когда говорит, что те, кто сегодня спокойно взирает, как разрушаются памятники нашей культуры, но не позволяет восстановить их, поступают не лучше тех, кто разрушал их в тридцатые годы. А в чем-то даже хуже.
- Это почему же? - прервал Решилин.
- Так те хоть не лицемерили. А эти говорят одно, а делают другое. А ведь еще в Евангелии сказано: пусть у вас будет - да - да, нет - нет. Дорогой Феодот Несторович, если мы не опомнимся, не забьем во все колокола, то проснемся однажды и увидим, что навсегда исчезла, погибла наша национальная культура! Потому что будет умерщвлен ее дух, ее любовь к отчей земле, ее красота, ее великая литература, живопись, философия!
- Верно, ох верно, Петр Мартынович, - задумчиво кивал Решилин, зажав в кулаке клок бороды.
Они оба замолчали, глядя на воду. Глебу показалось странным, как можно на виду такой красоты вокруг высказывать эти безнадежные слова.
- Где же выход, Феодот Несторович? - прижав руки к груди, вопрошал Петр Мартынович.
- Вы сами ответили - звонить во все колокола, - сказал художник.
