К утру боль не исчезла. Она походила на то жгучее невыносимое ощущение, которое возникает, если взять целую горсть ледяных кубиков и долго сжимать их в пальцах. Делоре достала с верхней полки шкафа синюю косметичку, в которой хранила лекарства, и села на кровать. Положила косметичку на колени, раскрыла. Обезболивающее, снова обезболивающее, обезболивающее – какое из них способно помочь? Она едва дышала, опасаясь движением ребер усилить эту боль, так невыносимо мучительно горящую внутри. Делоре разорвала упаковку (пальцы слегка дрожали), достала три таблетки и положила их в рот. Язык онемел от горечи, но она не спешила взять с прикроватного столика стакан с водой. В этом неприятном вкусе было что-то успокаивающее: маленькая плата за освобождение, только действуйте, пожалуйста.
Горький вкус растворился в слюне. После него вода показалась ей сладкой. Делоре и сама не заметила, как, разорвав в клочья всю пачку, сложила башенку из белых таблеток, шатко стоящую на ее колене. Делоре нравились таблетки. Ее маленькие друзья. Им не всегда удавалось спасти ее, но они хотя бы пытались. «Уходи, уходи, за что ты отравляешь мне жизнь, я же ничего не сделала!» – заскулила она мысленно. И боль чуть приутихла, хотя лекарство еще не успело подействовать.
Делоре посидела некоторое время. В голове было мутно. В животе пульсировало жжение, как будто она наглоталась обрезков жесткой проволоки. Двигаясь как сомнамбула, она оделась, умылась, разбудила Милли. Дом был особенно тих в это утро, затаившиеся в углах тени – чернее, а свет, которым Делоре попыталась прогнать их, – тусклым. Когда Делоре взглянула на темень за окном, у нее возникло ощущение, что сейчас глухая ночь и до утра еще несколько часов.
Они шли в садик медленнее обычного, и Милли ни о чем не спрашивала у своей молчаливой матери, потому что ответ был ей известен: маме больно. Такое не впервые и не редкость. «Хотя в этот раз, пожалуй, сильнее обычного», – отметила Делоре. Пока терпимо, но позже боль усилится. Когда Делоре думала о том, насколько, ей становилось страшно.
Чуть позже, покинув территорию сада, она понуро брела по тротуару, уже в одиночестве, в своей боли как в коконе, отдельные нити которого тянутся прямо сквозь нее, и ей представлялось, как она шагает по больничным коридорам, из одного в другой – из бледно-голубого в темно-зеленый, а затем в снежно-белый. Как много времени, проведенного в больницах, потраченного впустую, потому что ни одно обследование не смогло обнаружить причину ее недомоганий. Здесь нет болезни, здесь просто боль, обитающая в ней, как призраки в домах с дурным прошлым. Такая же необъяснимая, как призраки.
Делоре не сказала ни слова, но Селла догадалась сама.
– Опять.
– Да, – Делоре сидела в кресле, ссутулившись.
– Ты очень бледная. И все же это ненормально, Делоре. Не может же такое происходить без причины.
– Я не знаю. Эти боли начались очень давно. В последнее время приступы участились.
Делоре вдруг заморгала и скривила губы. Затем закрыла лицо руками. Съежившись вот так, маленькая, в темной одежде, она походила на испуганного зверька или птицу. Отчаянье, исходящее от нее, было настолько ощутимым, что Селла бы не удивилась, если бы оно вдруг стало видимым. Как бы оно выглядело? Как черная грязь, сочащаяся из пор кожи Делоре? Селла подошла и дотронулась до плеча Делоре кончиками ногтей.
– Ты приняла обезболивающее?
– Да, – хрипло ответила Делоре. – Не помогло.
Кто-то вошел – шаги и тишина. Делоре почувствовала, что человек рассматривает ее, но ей было все равно. Пусть любуется ее муками, если они ему по вкусу. Она дышала в ладони: вдох – выдох, вдох – выдох. Ее дрожащие пальцы увлажнились, холодный пот стекал по спине. Боль оставила свое притворное спокойствие и металась внутри, как бешеная крыса в клетке. Делоре не выдержала и застонала.
– Отправляйся-ка ты домой, – решила Селла. – Какая работа, когда ты едва жива. Я справлюсь одна, – и сердито, пришедшему: – Чего вылупились? Очень интересно?
– Наверное, мне действительно лучше идти, – пробормотала Делоре.
Но Селла разговаривала с посетителем и не слушала ее. Делоре тихо оделась и вышла.
Она плохо помнила, как добралась до дома. Ее сознание было мутным и каким-то… мерцающим: некоторые секунды ускользали, замещаясь черными провалами. Она уже не могла сказать, где именно у нее болит. Кажется, все, даже зубы и ногти. У себя в спальне Делоре поставила будильник на 16.45, проглотила две таблетки снотворного и разделась. Было очень холодно, точно в доме распахнуты настежь все окна и двери. Она забралась под одеяло, но, ледяное, оно ничуть не помогало согреться. С ней что-то не так… Или со всем и всеми что-то не так?
