Делоре закрыла глаза и вдруг услышала свой же голос, произнесший:
В комнате было темно. Будильник надрывался. Она слышала его приглушенно из-за намотавшегося на голову одеяла. Потянувшись к кнопке, Делоре случайно столкнула будильник на пол. Стук удара отозвался движением боли во всем ее теле, батарейка выскочила и укатилась под кровать, но хотя бы гнусное верещание прекратилось.
«Уже, – подумала Делоре, откидывая одеяло. – Нужно спешить, Милли ждет».
Однако она пока не находила сил подняться и идти. Ее фиолетовые глаза, потемневшие до черноты и лишенные блеска, смотрели устало, не моргая.
Делоре вышла на крыльцо и заперла дверь на ключ. Развернувшись, она увидела торикинца, возвышающегося над низким забором.
– Здравствуйте, – сказал он.
Делоре прошла по дорожке, открыла калитку, вышла и только тогда произнесла вместо приветствия:
– Мне все еще непонятно, чего вы хотите от меня.
– Мне самому уже не вполне понятно, – улыбнулся он.
Делоре шла прочь от него.
– Я заходил в библиотеку, – в два шага нагнал ее торикинец. – Но вас там не было. Мне сказали, что вы заболели и ушли домой. Я подумал, вы в любом случае пойдете забирать дочку из детского сада, и поэтому пришел.
Делоре задумчиво посмотрела на него. Ты знаешь, где я работаю, где я живу и в какое время иду за дочерью. Что еще ты знаешь обо мне? И зачем тебе это?
Видимо, он расценил ее взгляд как осуждение, потому что пробормотал неожиданно виноватым тоном:
– Просто… проводить вас. Это даже не имеет отношения к работе.
Не будь ей так плохо, она бы забросала его вопросами, как его работа связана с ней, Делоре, но в ее жалком полуживом состоянии ей владело глубокое безразличие. Да даже если он убийца, нанятый злобными горожанами, и пришел, чтобы разнести ее голову выстрелом в упор, ее это не заботило. И она сказала только:
– Нет никакой необходимости провожать меня.
– Ну… вы плохо себя чувствуете. Так что лучше все же проводить.
Один фонарь не горел. Они пересекали полоску темноты, когда торикинец сказал:
– А вы мне нравитесь. Я не думаю, что вы плохой человек. Несмотря ни на что, – и смутился.
Они приблизились к следующему фонарю, и Делоре бросила короткий цепкий взгляд на торикинца, лицо которого казалось мелово-белым в этом свете. В прошлый раз он не был таким скованным. Что-то изменилось?
– Зато я не нравлюсь
Боль внутри пошевелилась и снова улеглась; пальцы Делоре, спрятанные в карманах, сжались в кулаки и разжались.
– Они видят, как это проявляет себя внешне. Но они не знают, как это ощущается внутри.
– А вы знаете? – насмешливо осведомилась Делоре.
– Мне известно, что именно вы переживаете. Я могу, если очень постараюсь, представить… но что мои представления по сравнению с реальным, ежедневным страданием.
Зубы Делоре сверкнули в прозрачной темноте.
– Страдание? У меня нет его. У меня ничего нет, никого. И ваша симпатия мне даром не нужна. Я даже не понимаю, зачем я вообще с вами разговариваю.
– Может, потому что вам хочется? – тихо предположил он, и после Делоре не сказала ни слова.
Что он возомнил о себе? В сумрачной душе Делоре тускло вспыхнуло раздражение. Как он смеет разговаривать с ней этим сочувственным тоном? Он только незнакомец, так пусть не разыгрывает из себя ее друга навек. Чужак, как и все ей – чужаки. Ей не нравилась его неуклюжая походка, его мятая одежда, его нестриженные волосы, которые он не в состоянии привести в порядок (хотя сейчас кто бы говорил о прическе; сама-то…), его небрежность в целом. Неудачник. Даже его внимательность к ней казалась Делоре подтверждением его ничтожности: ты готов приглядывать за каждой, которая кажется достаточно жалкой для того, чтобы счесть ее доступной? Рядом с лощеным Ноэлом он выглядел бы просто ничтожеством.
