– Да мало ли что я говорил! – Кудрет всплеснул руками, надвигаясь на племянницу. – Мало ли что я кому говорил! Просто подавил чуть-чуть на болевые точки Фазилет, на хрена было это делать? Ты что, меня в кои-то веки решила послушать, так, что ли? Не могу поверить, что ты такая дура! Не могу поверить! С этим! С этим! С этим идиотом! – Взорвался он, тыча пальцем в Мехмета. – Из всех мужиков мира, почему ты выбрала этого, дура ты моя дорогая, а?
– Господин Кудрет! – Мехмет угрожающе двинулся к дяде, и Хазан обеспокоилась, увидев его лицо. Было видно, что он держит себя в руках из последних сил, и Хазан опасалась, что дело могло дойти до драки. Она бросилась к Мехмету, обхватывая его лицо, поворачивая его голову к себе.
– Мехмет, милый, иди, хорошо? Иди, пожалуйста. Позволь мне поговорить с дядей, пожалуйста. – Она смотрела в его подернутые коркой льда глаза, умоляюще говоря ему едва не в губы. – Пожалуйста, дорогой, милый, иди, хорошо? Мы поговорим потом, обещаю, обещаю, позволь, я сама здесь разберусь, я прошу тебя!
– Позор тебе! – Взвыл дядя, глядя на это, и Мехмет дернулся, поворачивая к нему голову, но Хазан опять обхватила его, разворачивая к себе.
– Иди, пожалуйста, милый, иди, ради меня, я прошу! – Она с облегчением увидела, как оттаяли его глаза, и потянув его за руку, повела к двери. – Иди, пожалуйста, иди, я потом приду к тебе, пожалуйста. – У двери она остановилась, прижимаясь к нему и крепко целуя его в губы и еще раз обнимая его. – Иди, пожалуйста. Все будет хорошо.
С этими словами она развернулась к взбешенному дядюшке, гордо встречая его взгляд.
– Какое ты имеешь право? – Сказала она резко, когда услышала, как за ней открылась и прикрылась дверь. – Какое ты имеешь право указывать мне, с кем мне встречаться?
– Указывать? – Дядя ядовито ощерился. – Разве я указываю? Я просто говорю тебе, что ты дура, и что ты не можешь, не можешь с ним встречаться, ненормальная.
– Что? Что тебе в нем не нравится? И знаешь что, нет, мне плевать! Мне плевать, что тебе не нравится, потому что главное, что нравится мне. И мне он нравится, ясно? Мне нравится, и мне плевать, что думаешь ты, что думает мама, и на какие болевые точки ты ей там жал! Болевые точки, поверить не могу! – Хазан схватилась за голову. – То есть, ты просто так, без причины выдумал наш с Мехметом роман, чтобы расстроить мою маму? Что ты за человек такой, Кудрет? Что ты за человек?
– Мы сейчас не обо мне говорим, племянница, – Кудрет махнул рукой, прохаживаясь по кабинету, – совсем не обо мне, ясно? Плевать мне, что тебе нравится, а что нет! Не можешь ты быть с этим типом, просто не можешь! Нельзя!
– Почему? – Хазан всплеснула руками. – Почему? Что не так? Что тебе в нем не нравится, говори?
– Потому что он одна большая проблема, Хазан, ты что, сама этого не понимаешь? Не понимаешь? Он одна огромная бесконечная проблема, Хазан.
– Что ты несешь, дядя? Что ты несешь, и какая тебе разница, мать твою? – Хазан сжала кулаки, едва не топая ногами.
– Почему? Потому что я твой дядя, ты дочь моего брата, ты все, что от него осталось, и ты теперь собираешься связаться с этим… Хазан, – дядя вдруг заговорил тише, подходя к ней. – Ты не можешь с ним встречаться, ты не можешь с ним быть.
– Что именно? Что не так? – Хазан выдавила это сквозь зубы, едва сдерживаясь от желания ударить его.
– О, столько всего, дорогая. Тебе мало того, что ты сама знаешь? Начнем с того, что он больной на всю голову, ты забыла?
– Заткнись! – Хазан угрожающе ткнула в него пальцем. – Заткнись, слышишь?
– Что такое? Правда глаза колет? Ты действительно собираешься связаться с человеком, у которого официально свернута крыша? Ах да, ты уже связалась, дура, о Аллах, какая же ты дура!
– Тебя это не касается! Я отлично знаю, с чем я имею дело, дядя, – Хазан уткнула руки в боки, наступая на дядю. – В отличие от тебя, я видела его страдания сама, своими глазами, когда ты намеренно настраивал его на это, ты помнишь? Когда ты доводил его, бил его по больным точкам, я помогала ему, и теперь ты смеешь использовать это против него?
– Потому что он больной, племянница, понимаешь, больной! – Дядя стучал себя по голове, словно пытаясь ей объяснить. – Потому что это не пройдет, это навсегда, и может быть, потом будет только хуже, понимаешь? Ты связываешься с больным человеком, племянница, как ты этого не понимаешь? Как ты не понимаешь, какое ярмо ты на себя взваливаешь?
– Я люблю его! – Хазан выкрикнула это, сама не сознавая, что хочет это сказать, и ошеломленно замерла, не веря, что сказала это, и сказала это именно ему, этому человеку, а не тому, кому должна была сказать. – Я люблю его, – повторила она тише, уже более спокойно, словно принимая то, что сказала, подумала она, словно окончательно в этом уверяясь. – Я люблю его, и я готова разделить с ним любое ярмо.
– Дура, – дядя простонал это почти со страданием. – Дура! Ты что, не понимаешь, что никакая любовь не стоит испорченной жизни!
