По дороге вниз она повстречала Амелию. На той была шляпка с лентой вишневого цвета и отороченный кружевом элегантный жакет. Барышня Оберманн выглядела так чинно и безупречно, что ее перемазанное сажей, обезумевшее от страсти позавчерашнее лицо казалось дурным сном.
— Надеюсь, мы все еще друзья, кузина, — улыбнулась Амелия.
— Конечно, — сказала Софи без особой уверенности.
— Валериан говорит, он позаботится, чтобы папа́ не принуждал меня к замужеству. Мне оставят Николаса, так что я весела, как птичка! Никакая клетка меня не удержит!
Вот ведь избалованная девица, подумала про себя Софи, но вслух ничего не сказала. Впрочем, в первый раз за всю историю ей стало жальче Николаса, чем Амелию.
— Скажи мне только одну вещь, кузина, — начала Софи. — Николас тебе служит. Он не может ставить твои желания превыше своих собственных. Тебя это совсем не беспокоит?
— А разве беспокоит папа́, что мама́ ведет его дом, устраивает приемы для его друзей, выбирает на ужин блюда, которые нравятся ему, а не ей?
— Полагаю, что нет. Но это говорит отнюдь не в его пользу.
Амелия улыбнулась и, взяв Софи за руку, нежно пожала ее.
— Я никогда не хотела для себя жизни, как у нее. Но ты, мне кажется, хочешь…
— О чем ты?
— Мой брат тебя искал, — Амелия махнула рукой в сторону лестницы.
И пока Софи взлетала по ступенькам, она, мурлыча что-то себе под нос, двинулась в сторону Голубой гостиной.
Валериан стоял на балконе над нею, опершись о перила. Софи показалось, что выражение глаз у него какое-то… непривычно мягкое.
Внизу Амелия кружила в вальсе с автоматоном, переплетя свои розовые пальчики с его металлическими. Танец их по мраморному полу был идеально точен — как движение стрелки по циферблату часов.
В детстве Валериан всегда был добросердечным. Кажется, годы изменили его меньше, чем думала Софи.
— Ты рад? — спросила она.
— Какой брат не обрадуется, видя свою сестру счастливо пристроенной? — серьезно сказал он, но поймал ее взгляд и улыбнулся. — Ну, хорошо. Возможно, это не совсем то, что я себе представлял, но да, я рад, что она счастлива.
Подумать только! Даже после того, как Амелия безрассудно рисковала его жизнью в пылу своей дурацкой страсти, он все равно желал ей добра. Он управлял семейными финансами, и ее отказ выходить замуж бил по нему так же сильно, как по отцу, лорду Оберманну, и все равно его в первую очередь заботило ее благополучие. Кажется, все, чего он хотел в жизни, — это заботиться о семье.
Хоть бы он еще дал кому-то позаботиться о нем самом!
Софи кашлянула.
— Твоя сестра сказала, что ты желал переговорить со мной. Я и сама намеревалась с тобой поговорить. О моих средствах. Мне известно, что ваша мать рассчитывала на брак Амелии с сэром Томасом, чтобы рассчитаться с некоторыми долгами, и вот я подумала, что могла бы, возможно, выплатить…
— Это весьма щедро с твоей стороны, но совершенно невозможно, — прервал ее Валериан, побледнев. — Твой будущий супруг…
Тут он прикусил язык и решил начать сначала.
— Да, мама́ никогда не скрывала своих надежд в этом отношении, но я совершенно определенно дал ей понять, что ты должна как следует выйти в свет и насладиться первым сезоном дебютантки. Она сама представит тебя ко двору, все как полагается. Софи, ты знаешь, я не охотник за деньгами…
— Ты все еще считаешь меня ребенком, — горячо возразила Софи. — Но, поверь, я сумею отвергнуть любое предложение, которое придется мне не по нраву!
— Одно то, что ты сама в состоянии постоять за себя, еще не повод проверять характер! Я прекрасно понимаю, в каком неудобном положении ты оказалась — в одном доме со мной, моей матерью и ее интенциями. Ты — алмаз чистой воды, Софи, — добавил он со вздохом. — И я не хочу, чтобы ты разменивалась на меня.
— Как я могу разменяться на тебя, если ты так никогда и не дал мне подобной возможности? — лукаво спросила она.
Разумеется, прошло целое долгое мгновение, прежде чем Софи поняла, что сказала. Невыносимый стыд затопил ее. Что он теперь о ней подумает?
И ведь как бы горько она себя ни стыдила, ей все равно придется встречаться с ним по утрам глазами над — неразбитой, хочется надеяться — чашкой какао.
Конечно, Валериан мог решить, что она недопустимо для леди прямолинейна, но и трусихой ей быть совсем не хотелось. Софи решительно вздернула подбородок… и увидала на лице Валериана выражение, которого совсем там не ожидала.
— Софи, — сказал он, не то делая выговор, не то восхищаясь, — то, как ты обращаешься с кочергой… и как готова поцеловать кого угодно, если это нужно для спасения семьи…
— Прекрати, это нечестно! — Она засмеялась, сама не веря своему счастью.
— Возможно, ты позволила бы мне…
— Ну неужели нет? — воскликнула она и, доказав на практике, что угроза семейным ценностям — отнюдь не единственный способ заставить ее что-то сделать, поцеловала его.
