— Если хотите, можете верить даже в это.
Когда они опустили меня в реку — тогда, много лет назад, — я сделала все, как сказала мама. Я лежала совсем неподвижно, хотя на самом деле хотелось орать, брыкаться, умолять, чтобы меня немедленно вынули отсюда, пусть даже все мои грехи вынутся вместе со мной. Ужас был такой, словно меня уже похоронили — прямо тут, в смоле. Но я была хорошей девочкой, я была настоящей Верующей, так что я произнесла в уме полную исповедь и стала ждать — ждать, пока Единый Бог не соблаговолит явить мне крошечный проблеск будущего.
Все началось с тихого тиканья. Оно становилось все громче и громче, пока я не решила, что сейчас лишусь рассудка. Но это еще было не самое ужасное. Видение оказалось гораздо хуже. Оно накатило на меня, как волна, и упало всей тяжестью правды.
Тьма. Вот что я увидела. Беспредельное ничто на веки вечные.
Чьи-то руки тащили меня наверх. Голоса вопили: «Аллилуйя!» Мне показывали отпечаток моего греха на густой смоле. Но я-то знала лучше. Я знала, что он никогда меня не оставит.
Я накинула пыльник, принадлежавший некогда Джону Барксу, и устремилась в сухое, алое утро. На моем запястье поблескивала Энигма. Пинкертоны были, к счастью, мужчинами. Они никогда не обращают внимания на дамские побрякушки. Я честно вручила шефу Кулиджу ведро с болтами. В принципе, при должном старании из них можно собрать отличную вешалку для шляп, но вряд ли что-то способное подчинить себе время.
Лавочники мели тротуары перед своими дверями — надеялись на добрую дневную выручку. Ночные гуляки, пошатываясь, выходили из «Красной кошечки» — на глазах у всего честного города. Высоко над головой посевные корабли уже поднялись в небо и размеренно протыкали облака. Дальше, у горизонта, Верующие складывали палатки. С видениями на ближайший год было покончено.
Я сунула руку в карман. Пальцы скользнули по кубику Мачка и остановились на обнаружившейся в самом углу монетке. Орел или решка… Джон Баркс говорил, что у меня есть выбор. Настало время искусить судьбу.
Я подбросила монетку, и ее унесло за внезапную стену ливня.
Словно пчелы к меду, они так к нему и липли — к Аннибалу Агию-и-Уилкинсу. Золотой мальчик полицейского департамента Калифы, трижды награжденный — и сам как награда. Глаза цвета меда, кожа цвета мелассы, а эту божественную квадратную челюсть впору закладывать в фундамент — какому-нибудь дворцу или собору — краеугольным камнем. Лакомый он кусочек, наш детектив Уилкинс, но это всего только половина шарма. Он не просто пейзаж собой украшает, он еще и дело делает. Если спустить его с поводка, преступный элемент может заказывать отходную. Он брал и мелких ворюшек, и грабителей покрупнее, и спекулянтов, и разбойников с большой дороги, и взяточников, и охотников до малолетних шлюх. Арестовывал шантажистов и наркоманов, уличных жуликов и громил. Он у нас настоящий герой. Все души в нем не чают.
Ну, не то чтобы все. Не дети ночи, во всяком случае, — эти предпочитают, чтобы в их беззаконные способы добычи пропитания и криминальные хобби никто своего длинного полицейского носа не совал. И не семьи тех, кого он отправил на эшафот, — они детектива Уилкинса откровенно ненавидят. Зато честные граждане Калифы сплошь уверены, что такого отличного малого еще поискать. Кроме одного-разъединственного констебля, который считает, что Уилкинс — надутый болван. Его мнение, как ни странно, будет иметь вес в этом сюжете, как вы сами вскоре убедитесь. Поставьте себе галочку или просто запомните.
Поздний час после работы; в любимом салуне всего полицейского департамента, «Пьяном аэронавте», полным ходом шла вечеринка с детективом Уилкинсом в качестве главного героя. Повод — успешное завершение самого крупного дела в этом году, самого трудного дела, о худшем преступлении, выпавшем на долю Калифы за последние, чтобы не соврать, лет сто. Три долгих месяца, пока Уилкинс не зажал его в угол, знаменитый Калифский Душитель держал весь город в страхе. Работал этот трудяга искусно и много, и модус его операнди леденил кровь: он мог застать кого угодно где угодно — в ванне, за завтраком, на улице, за стрижкой газона — и одной левой выжать из жертвы всю жизнь. А потом просто забрать украшения и смыться. Не то чтобы город совсем не знал воровства, нет. Но убийцам в нем до сих пор как-то хватало совести ограничивать свою деятельность теми, кто сам напрашивался на убийство: преступниками других специализаций, уличными сиротками, проститутками и прочими обездоленными.
