Господь святый, крепкий! Что в порту творилось! Которые суда на берег выбросило, а которые на мелководье кверху брюхом торчат, постройки, цейхгаузы, рыбацкие мазанки смыло до самого Набережного собора, да и тот уцелел только оттого, что на холме. Где маяк был — одни волны гуляют, вся акватория в обломках, и осталось той акватории — узенький проливчик между нашим берегом и островом.
На острове тоже словно ураган прошел. Деревья многие повалило, скала, говорят, была одна, да расселась вдоль — ни дать, ни взять, рога из лесу торчат. Никогда я прежде плавучих островов не видал, а тут полюбовался всласть. Какая же громадина! Будто и не было у нас моря сроду — земля от края и до края.
Народ, особенно из тех, чьи дома далеко от берега, тоже стоит, дивится, пальцами в разные стороны тычет. А кто из рыбацких поселков, те, понятное дело, воем воют, островитян черными словами поминают. Повоешь, без крыши-то оставшись, без лодки и без сетей — все смыло. А если что и уцелело, так не пускают никого к берегу, пригнали солдат, поставили оцепление. Ждут чего-то.
Но со стороны острова — ни звука, ни знака, будто вымерли тамошние до последнего человека. Посуляй стоит, смотрит, сам мрачнее тучи. Удивительно! Чего ему-то страдать? Наши сети волной не смоет, потому как мы — ловцы в море людском.
— Может, позвать карманных? — тихо спрашиваю. — Народу-то сколько! Не без прибыли можно быть.
Молчит Посуляй, ноготь грызет. Потом поворачивается к вояке.
— Это не может быть Кетания, — говорит, и видно, что сам себе не верит. — Вы должны знать все острова, граф. Ведь это не она?
А граф, смотрю, тоже голову повесил, руками разводит.
— Увы, сомнений быть не может. Это Кетания, милорд.
Я аж закашлялся от неожиданности. Милорд?! Это наш-то Посуляй?! Вот так новость! Почище явления острова!
Но они на меня и внимания не обращают. Граф где-то зрительную трубку надыбал, так Посуляй к ней глазом прилип, не оторвешь. Водит и водит из стороны в сторону.
— Мы должны туда попасть!
— Это может быть опасно. Что, если на острове чума?
— Ерунда! — Посуляй только плечом дернул. — Бен, можешь раздобыть лодку?
Что тут скажешь?
— Раздобыть-то не штука, — говорю. — Только сдается мне, что вон там, под бережком, адмиралтейские шлюпки маячат. Мимо них хрен пройдешь… милорд.
Посуляй только плюнул с досады и снова давай трубкой водить — теперь по толпе перед оцеплением. Поводил, поводил и вдруг замер.
— Дина!
Не знаю, чего ее в самую гущу народа понесло. Говорят, для женщины сплетни, как для моряка грог с ромом — жить без них не могут. А может, как раз Посуляя искала, потому как где же еще карманника искать, если не в толпе?
Обрадовалась, когда мы подошли, беспокоилась, видно, за него, шалопая, милорда нашего. Давай рассказывать, что у них в театре стена обвалилась, кассира слегка кирпичом пришибло, оттого сегодняшнее представление отменяется. Да и до представлений ли тут? Весь город на берегу.
Щебетала так, щебетала, потом вдруг замолкла. Видит, Посуляй как в воду опущенный, молчит и все на остров поглядывает. Ну, Дина из него быстро вытянула, в чем закавыка. Женщины это умеют.
— На остров попасть? — смеется. — Тоже мне, затруднение!
Махнула кэбмену, велела нам дожидаться тут и укатила.
Посуляй прямо расцвел. Поглядел ей вслед, потом графа услал с поручением, повернулся ко мне, подмигнул с усмешкой.
— Что, Бен, накормил я тебя сегодня государственными тайнами? Ладно уж, спрашивай!
Я не знаю, с чего и начать.
— Не того мы происхождения, — говорю скромно, — чтобы лордам вопросы задавать…
— Брось, Брикс! — в плечо меня толкает. — Мало мы с тобой пенника из одного черепка выхлебали? Для тебя я как был Посуляй, так Посуляем и останусь. Вот с графом Кухом мы кошельки на базарах не резали — пускай он меня и зовет милордом да высочеством. К тому же он островитянин, а стало быть — мой подданный. Сбежал я от них, Бен. Нет скучнее жизни, чем при дворе папаши моего благословенного. Ты только Дине не говори, вокруг нее и так лорды увиваются, как мухи. Она их терпеть не может…
— Так чего ж ты на остров рвешься? — спрашиваю. — На что он тебе?
— Как на что?! — удивляется. — Не век же папаше императорствовать! Да и я когда-нибудь остепенюсь. Чего островами разбрасываться? У тебя вот в норе под лежанкой четыре пары сапог ненадеванных. Попробуй кто-нибудь одну отними!
— Да, это верно…
В общем, перетерли мы с ним это дело по-людски, без обид. Протолкались в погребок — народу тьма! — опрокинули по ковшику. В самом деле, думаю, не виноват же Посуляй в том, что он Островной империи принц! У всякого свой норов. Может, ему с карманниками веселее. Хотя будь у меня такой папаша… эх!
Тут и граф Кух подошел. Смотрю — он будто толще стал и тихонько так позвякивает под плащом.
— Четыре шестизарядных, — докладывает. — И по сотне орешков на каждый.
