Не знаю, сколько лет Посуляй у себя на островах не бывал, но вел так, что, кажется, глаза ему завяжи — все равно не заблудится. Коридоры, лестницы, гигантские машинные потроха, опять коридоры, лестницы — и все вниз, вниз.
Наконец толкнул малую дверцу в тупике, за ней темно. Вошли — под ногами стекло хрустит.
— Черт! Все перебито! — Посуляй досадует. — Бен, дай огня!
Вот то-то. Как до дела доходит, так все их хваленое электричество коту под хвост. Запалил я факел. Мать моя! Проводов кругом напутано! Рукояток каких-то! Лампадок стеклянных! А еще больше битых на полу валяется.
— Та-ак, — тянет Посуляй. — Кто-то хорошенько потрудился, чтобы оставить остров без связи. Это что же, заговор?
— Нет, не может быть! — граф Кух совсем смурной стал, только репу чешет да чертыхается шепотом.
— А ну свети сюда! — командует мне Посуляй. — Может, хоть телетайп наладим…
И давай ворочать какие-то ящики с клавишами, как на «Ремингтоне», провода откуда-то вытягивает, к ящикам цепляет — ну прямо лорд Кавендиш! Сказал бы мне кто еще вчера, что наш Посуляй любого академика за пояс заткнет, — вот бы я хохотал! Другое дело, если послать их на вокзал за бумажниками в чужих карманах — тут да, никто с Посуляем в проворстве не сравнится.
— Бен, подай землю! — руку протягивает, не глядя.
Озираюсь по сторонам — ни цветов в горшках, ни пальмы в кадке.
— Где я тут тебе землю возьму?!
Обозвал он меня нехорошим словом, и Дины не постеснялся, аристократ.
— Провод вон тот подай! — пальцем тычет в угол.
А там этих проводов — как струн на арфе! Каждый на свой шпенек примотан, какой же подавать? Ну, я переспрашивать не стал, пожалел дамские уши. Ухватил провода сразу пучком — пускай сам выбирает!
Вот тут-то и понял я, леди и джентльмены, что не лизать нашему брату, грешнику, адской сковородки. Потому как в аду теперь наверняка новое для нас угощение приготовлено. Электричество называется. Не может быть, чтобы черти такое полезное изобретение не переняли. И это я вам не ради красного словца говорю, а как человек, на собственной шкуре испытавший новшество.
Только ухватился я за провода, тут меня и проняло божье возмездие за все мои грехи, прошлые и будущие. Хочу крикнуть, а воздух-то не идет, ни в глотку, ни из глотки! Помню молнии перед глазами, да судороги в животе, да хруст зубовный. А что вокруг творилось, долго ли продолжалось — ничего не помню.
Очнулся на полу. Все трое надо мной стоят, с испугу по щекам хлещут.
— Прости, Бен, — Посуляй говорит, — забыл я, что ты необученный.
— Теперь обученный, — перхаю. — Век бы ваших проводов не видать, и машины твоей проклятой, и острова твоего, со всей его землей и кладами. Да и тебя самого! Я на такую работу не подписывался, чтобы зубы хрустели!
— Ладно, ладно, не пыли, — Посуляй успокаивает. — Обошлось ведь. Вовремя предохранитель выбило. Только остались мы теперь совсем без связи, Бен…
— И связи ваши туда же, в хвост и в печенку! — ругаюсь, но уже без души, в довесок.
Отпустило, вроде. Руки тоже слушаются. Будем жить. Встаю кое-как, трясет всего.
— Ну и куда теперь?
Посуляй не успел ответить. За дверью вдруг опять: шур-шур-топ-топ-топ — совсем близко. Я и дрожать забыл. Затаились все, прислушиваемся.
Но граф — парень решительный. Вытащил револьвер, взвел курок — и к двери. Приоткрыл, присмотрелся и выскользнул в коридор. Стоит там, озирается.
— Кто тут есть? — рычит. — Выходи с поднятыми руками! Я — офицер гвардии его высочества!..
Погрозился, погрозился, но в ответ — ни звука.
— Никого, — бросает нам через плечо. — Можно идти дальше.
И тут, черт его знает — с потолка, что ли? — прямо на графа кинулось не пойми что — голое, скользкое, но ловкое, как обезьяна, а уж злобное, как не знаю… как дьявол! Вцепилось в Куха всеми своими зубами и когтями — так они клубком и покатились по коридору.
Посуляй выскочил следом, револьвером машет, а стрелять нельзя — как раз в графа попадешь. Я — за нож, да с перепугу никак не нашарю — развезло меня от электричества хуже, чем с китайской водки. И вдруг над самым ухом — бабах! Оглядываюсь — Дина с дымящимся стволом в руках, да еще и глазик щурит, курица! Ну, думаю, аминь офицеру гвардии его высочества!
Однако обошлось. Поднимается граф, отдирает от себя мертвую обезьяну. Гляжу — и не обезьяна это вовсе, а человек. Голый, худющий, бородой зарос, когти черные — вылитый бес! Если бы не…
— Кто это?! — Дина чуть не плачет.
— Каторжник, — говорю. — Тут промашки быть не может. Вся исповедь на груди наколота. Крест на плече — значит, из моряков. А на другом дьявол. Значит, обживал Тасманию. Я этих ребят немало повидал…
— Но почему он набросился? — Посуляй хмурится.
— Перевоспитали, видно, плохо, — говорю.
Вижу, граф глаза прячет, молча кровь с физиономии утирает.
— Боже! Как я испугалась! — шепчет Дина.
Хоть и не до смеха сейчас, но чувствую, меня аж до всхлипа разбирает.
— Ничего себе, испугалась! Все бы так палили с испуга!
— Вы спасли мне жизнь, — кланяется ей Кух.
— Я вообще ничего не понимаю! — не унимается Посуляй. — Это же свампер! Что с ним случилось? Есть идеи?
— Есть, — Кух кивает мрачно. — Их перепрошили.
