Она схватилась за Душителя и попробовала оторвать его от детектива, но рука держалась поистине мертвой хваткой. Лицо Уилкинса уже приобрело сливовый оттенок, а глаза вознамерились покинуть свои орбиты. Отпустить руку, чтобы достать перочинный нож, она не решалась. Констебль смутно слышала, как кричит доктор Эльсинор. А еще — как кричит она сама. Уилкинс уже стал синеть, язык у него вывалился наружу. Что оставалось делать бедной Этрейо? Она плюнула и впилась зубами в Душителя и вонзала их все глубже и глубже, пока они не стукнулись о кость. Рука забилась и ослабила захват. Детектив забулькал. Кошмарный прогорклый железистый вкус заполнил рот Этрейо, она чуть не подавилась, но с мрачной решимостью продолжала держать. Челюсть отчаянно ныла, от гадостного вкуса поднималась тошнота, но она все равно держала. Рука слабела, слабела — и наконец с последней конвульсией отпустила горло детектива. Этрейо выпрямилась, выплюнула обмякшую длань и швырнула ее обратно в клетку. Доктор Эльсинор захлопнула дверцу. Кто-то помог Этрейо встать с безжизненного тела детектива Уилкинса… кто-то вопил, что он все еще жив. Этрейо, спотыкаясь, удалилась в кусты и плевалась, плевалась, плевалась и терла рукавом губы, пока не стерла до крови…
Как мотыльки к пламени, они так к нему и липли — к великому детективу Уилкинсу, чье статное горло скрывал шелковый фуляр, а обведенные синяками глаза — зеркальные солнечные очки. Он только что из Сейта-Хауза, где получил похвальную грамоту за беспримерную доблесть, проявленную при взятии под стражу Кровавой Руки (так пресса быстренько переназвала убийственную длань). Не каждый, далеко не каждый детектив вернется к им же самим закрытому делу, готовый признать: да, мы взяли не того человека. Не каждый готов рискнуть своей жизнью, чтобы поймать настоящего убийцу и спасти невинного от петли. Участок чуть не лопался от набившихся внутрь восторженных поклонников; снаружи люди в очередь выстраивались, чтобы пожать ему руку.
Нет, каков герой, а!
Кровавая Рука ныне обитала (все еще в клетке) в одной из камер городской тюрьмы Калифы. Каким образом ревивифицированная рука будет участвовать в собственной защите, понимать предъявляемые ей обвинения и подавать апелляции, полицию уже совершенно не волновало. Этим пусть занимаются законники. Полиция (которая на самом деле не питает к законникам ни малейшей приязни) уверена, что они найдут какой-нибудь выход. Ненормального Нормана освободили и милостью Главнокомандующей водворили в самый шикарный номер «Палас-отеля». Доктора Эльсинор и Эли удостоились личной аудиенции, в результате которой получили назначения в ее личную медицинскую бригаду. О, Главнокомандующая очень дальновидна: она тут же разглядела невероятный потенциал гальванической энергии, поставленной на службу Калифе и ее гражданам. Не вполне покойный хорист вернулся в театр Одеон — правда, теперь, с куда большей помпой и рекламными вложениями, на главную роль — самого Элегантного Пирата. Вся антреприза уже распродана, билетов нет вообще.
Но где же истинная героиня всей этой истории, констебль Этрейо? В данный момент она находится в туалете полицейского участка Калифы — чистит зубы уже раз эдак в сотый. Три — не три, а поганый тухлый вкус Кровавой Руки никак не желает уходить изо рта. Орудуя щеткой, она старается не слушать веселый шум, несущийся из соседней комнаты… и не чувствовать горечи. Ненормального Нормана сняли буквально с эшафота, где он стоял с веревкой на шее. Это единственное, что имеет значение. Пусть детектив Уилкинс хоть объестся своей славой. Его и так уже подзатмили доктор Эле и доктор Эльсинор со своими невероятными медицинскими открытиями. Когда воскресший актер выйдет на сцену, о Уилкинсе и вовсе позабудут.
Но Этрейо все равно чувствует проклятую горечь, и вкус во рту тут ни при чем. Уилкинс объяснил журналистам, что обязан своим триумфом системе Бертийо, которую раньше так огульно высмеивал. «Полицейский листок Калифы» опубликовал хвалебную — и весьма подробную статью — о его блестящем расследовании и об отчаянной схватке с Кровавой Рукой. Этрейо в статье не упоминалась вообще. Ее рапорт, противоречащий рапорту детектива Уилкинса почти в каждой детали, капитан Ландазон просто проигнорировала.
Этрейо еще раз сплюнула в раковину. Зубная полироль «Улыбка счастья» от мадам Тванки кончилась. У нее ушло два полных тюбика, но во рту все равно было мерзко. Надо было кусать детектива Уилкинса, наверняка он на вкус поприятнее — как курятина.
Однако полночь. Пора заступать на вахту. Она переоделась в форменный голубой китель с медными пуговицами, взяла дубинку и шлем. Но на пороге раздевалки ей снова заступили дорогу. Дьявол!
— Я хотел вас поблагодарить, — сказал детектив Уилкинс.
Он снял очки и по контрасту с лиловыми синяками его глаза стали совсем золотыми.
— Вы спасли мне жизнь.
— В газетах об этом не написали.
— Не принимайте на свой счет. Полицейские всегда должны выглядеть героями — так мы поддерживаем порядок. Но я вам благодарен.
— Не принимайте на свой счет. Мне нужна была только рука.
