– Ночью пошел в лес и разбудил богинку. – Никанор тяжко вздохнул. – Страху натерпелся, не приведи Господь Бог. Седмицу маялся – нет ничего, тишина и покой. Деревенька Луневка, ближняя к логову, как ни в чем не бывало живет: ни жалоб на нечисть, ни следов, ни странностей никаких. Думал, не получилось, поехал к монаху в Новгород – тот успокоил, сказал, жди, скоро уже. Два дня всего меня не было, вернулся, Господи, спаси и помилуй, в Луневке одни мертвяки, вот тебе и спокой-дорогой. Я ж не хотел, не хотел, монах сказал, богинка слабая, пугать только будет, и все. А тут… А я…
– И как ты догадался, что это облуда твоя?
– Возле логова на дубе знак помнишь? Вот и в Луневке он был намалеван. Тут у меня и сложилось. Печать та потом везде попадалась, где богинка прошла. Побежал к берлоге, хотел нечистую изничтожить – сунулся, а нет никого, ушла. Растерялся, конечно, чего дальше делать, не знаю, домой примчался и чую, что-то не так. Жена с дочерью будто другие, вроде обходительные, ласковые, а шепчутся за спиной, и взгляды такие, аж мурашки бегут по спине. И смотрю, по ночам пропадают, спрашиваю, смеются в ответ. И другие бабы чумные ходят, словно поветрие какое в селе.
– Облуда всех уже прибрала, – хмыкнул Рух.
– Теперь-то понятно. – Никанор шмыгнул носом. – Спать вполуха стал, на третью ночь шорох услышал, глаза открыл – батюшки-святы! – девки мои голые, как блудницы последние, с ножами подбираются, лица их вспомню, до сих пор дрожь берет. Ну я и сиганул в окно, тем и спасся, бегу по селу и вижу: в каждом доме резня, мужиков сонных поубивали, ни один не ушел. Кузнец Парамон бобылем на отшибе жил возле реки – бабы, в чем мать родила, окружили кузню и подожгли. Свят, свят, свят.
– Поздно креститься-то, Никанор, – тихо сказал Рух.
– А вдруг не поздно, – всхлипнул Никанор. – А вдруг Бог простит?
– Может, и простит, – согласился Бучила. – Он странный, бывает, и не такому дерьму благоволит. Простят ли люди, а, Никанор? Сколько на тебе загубленных душ? Сотня, две? И это только убитые, им всех легче теперь. А бабам, которые убивали, теперь ходу в Царствие Небесное нет. Прокляты они, Никанор. Из-за тебя, Никанор.
– Ты меня не совести, Заступа! – выкрикнул поп. – Я себя за содеянное поедом ем!
– Не ори, дурак, – цыкнул Рух. – От твоего самоедства толку, как от козла молока. Ты, сука бородатая, лучше скажи, какого хера сразу, как смертоубийство в Луневке случилось, не побежал и не доложил, куда следует? Мог кучу народу спасти. Струсил, падла?
– Струсил. – Никанор пугливо втянул голову в плечи. – Мертвяков увидел, и как пелена с глаз упала, понял, что натворил. Домой убежал – думал, тварь нечистая нажрется и уйдет, забудется все. А Господь наказал. Сам еле спасся, отсиделся в лесу, видел, как одурманенные бабы трупы терзали, видел грех свальный среди крови и мертвецов, видел, как поутру собрались и ушли по дороге, волоча следом телегу с богинкой. Сижу в одном исподнем, мокрый, зуб на зуб не попадает, что делать, не ведаю. И тут вспомнил, как Иона сказывал про тебя…
Рух наотмашь хлестнул попа по лицу. Никанор не пикнул, не уклонился, только сжался. Из разбитых губ брызнула кровь. Всесвятоша, пробегавший мимо, остановился в недоумении.
– Поплохело батюшке, вот, в чувство болезного привожу, – мило улыбнулся Бучила. – С позволения каноника Николая.
Всесвятоша понимающе кивнул и убежал. Операция по уничтожению гнезда входила в завершающую фазу: бряцало оружие, храпели потревоженные лошади, слышались обрывки команд.
– Я исправить все хотел, понимаешь? – всхлипнул Никанор. – Думал, смогу подобраться и апотропеем тварь в ад обратно загнать.
– Жаль, некогда с тобой, падалью, толковать, – сказал Рух. Никанор не врал, не скрывал, не юлил. Дурной поп всей душой верил, будто исправит ошибки, которые совершил. Теперь ясно, почему его тогда с таким трудом удалось из дома бургомистрика утащить. Священник оказался близок к цели, как никогда. – Апотропей давай.
– Сейчас, сейчас, Заступушка! – Никанор засуетился, шаря в подряснике трясущимися руками, наконец выпутал из недр грязной хламиды туго набитый кожаный мешочек. – На, Заступушка, на.
