Над городом стояла мертвая гнетущая тишина, замолкло даже неугомонное воронье. Стая поднялась на крыло и медленно парила над домом бургомистра. Чуют, что ли, каркалы поганые, когда припечет?
Два инквизитора появились одновременно с разных сторон, неся факелы, плюющиеся дымом и раскаленной смолой. Шаг-два-три. Рух невольно подался вперед. Сейчас полыхнет…
– Останови их, Заступа, останови. – Никанор дернулся, но тут же был сцапан за шкирку и водворен на прежнее место.
– Поздно причитать, дурачок, – прошипел Рух. – Где ты раньше со своим человеколюбием был, когда столько народу из-за тебя полегло? Сидеть, я сказал.
Инквизиторы сунули факелы в копны и опрометью побежали назад. Правильно, мало ли что. Бучила ждал какой-то подлянки со стороны облуды, но тварь затаилась, не проявляя себя. Пламя разгоралось медленно, словно нехотя, пережевывая соломинку за соломинкой, пока вдруг, в один момент, не полыхнуло в человеческий рост. Оранжевые языки облизнули бревна сруба, и старое дерево радостно затрещало, клубами повалил едкий дым. Огонь стремительно пополз по стене, облизывая окна, ныряя под ставни и ощупывая углы. Теперь все, туши не туши. Рух множество раз видел, как горят деревянные избы, овины и терема: молниеносно и страшно. И еще красиво, если это слово уместно, когда чье-то жилье, часто вместе с хозяевами, на твоих глазах обращается в угли и прах.
Пламя ревело, торопливо охватывая дом бургомистра с обоих торцов, алые всполохи расползлись по стенам и уже пробовали тесовую крышу на вкус. Дождевая влага, скопившаяся в водостоках, с шипением превращалась в пар. Никанор завалился на бок и тихонько скулил. Рух ему не завидовал – знал, околдованные бабы не выйдут, не попытаются спастись, так и сгинут вместе со своей темной богиней. Сгорят заживо с радостью и даже не поймут, что же произошло. Или поймут? Интересно, когда кожа от пекла начнет идти пузырем, чары развеются? Надо у каноника будет спросить…
Бучила обратился в слух. Внутри дома что-то происходило. К гулу пламени вдруг примешался крик. Сначала одиночный, обрывистый, тут же подхваченный множеством глоток и превратившийся в нарастающий вой. Дверь терема распахнулась, и наружу повалила обезумевшая толпа. Выряженные в рванье, а большей частью голые, грязные и окровавленные бабы спасались от дыма и бушующего огня. А может, и не спасались… Превратившиеся в диких зверей, нечесаные и вопящие, вооруженные топорами, косами, палками и всяким дубьем. И не было им числа. В дверях началась жуткая давка, кто-то не удержался на ногах, и напиравшие махом втоптали несчастную в грязь. С треском вылетели ставни – бабы полезли в окна, посыпались, словно горох, разбегаясь в разные стороны.
– Держаться! – донесся срывающийся крик Бахметьева. Куда там. Первая волна беглянок ударилась о баррикады, сметая все на своем пути. Ошалевшие бабы лезли через укрепления, падая, размахивая оружием и истошно вопя. Вразнобой ударили выстрелы, наспех собранная стража палила почти в упор, а промахнуться в такой толпе было нельзя. Тяжелые мушкетные пули терзали тела, оставляя страшные рваные раны и кровавый туман. Но этого было ничтожно мало. Обезумевшие бабы с потерями не считались, ближайшая к дому баррикада утонула в океане нагих женских тел, стражу смяли в мгновение ока, какие из них на хер бойцы? Одно дело – пьяниц по ночам обирать, и совсем другое – биться, пускай с бабами, но дикими и превосходящими числом разиков в пять. Двое успели сбежать, но их нагнали, и в проулке началась кровавая толчея. Жандарм, поставленный на участке главным, рубился до последнего, пока не исчез под ударами падающих цепов. Рух невольно порадовался, что каноник оставил его при себе, всесвятоши спокойно и деловито готовились к обороне, затолкав Бучилу и Никанора в середину плотного строя. Был их всего десяток, считая каноника и заумника Сергия: все в латах, скрытых плащами, вооруженные до зубов огнестрелом и колюще-режущим.
