Родился Семен тридцать три лета назад в крохотной деревеньке Непецинке Коломенского уезда Московского царства. Рано осиротел – отца задавила упавшая на лесовале сосна: два дня промучился раб Божий Кузьма и помер, было тогда Семену пять полных лет. Мать осталась без кормильца, с тремя малыми детьми на руках. Рвала пуп на чужих людей, бралась за любую работу: полола огороды, таскала воду, мыла полы, обихаживала скотину; появлялась дома поздним вечером, выкладывала трясущимися ладонями на стол горбушку черного хлеба, горстку зерна да пару вареных репок и с тоской смотрела на голодных детей. Семен лишь спустя годы понял, что ни разу не видел, как она ест. Мать быстро старела, из статной черноволосой красавицы превращаясь в горбатую нищенку с пустыми глазами. Весной, в бескормицу, заболела младшая Семкина сестренка, Дуняшка. То кричала, то затихала, жаром злой лихорадки нагревая избу. Мать прикладывала воду со снегом к Дуняшкиному лицу, сидела рядом ночи напролет. Днем работала у соседей, первых в Непецинке богачей. Спиридон Вязга славился жадностью, тем богатство и нажил: недопивал, недоедал, в одной рубахе годами ходил, каждую копейку берег, пока не заимел земли на десятерых и стадо коров. Попросила мать у Спиридона молочка для Дуняшки, но получила отказ. «Заработай сначала, – веско сказал Спиридон. – А то вона сколько попрошайкиных развелось». Дуняшка угасала, металась в бреду. И тогда мать решилась на страшное – украдкой отлила крыночку жирного молока. Думала, не заметит никто. Прогадала. Подловила ее Спиридонова сноха Акулина, заорала, вцепилась в волосы. Пока боролись, пролилось несчастное молоко. На шум прибежал хозяин. Был Спиридон силен, на расправу скор, от злости стервенел, домашних в страхе держал, а тут баба чужая… Одним ударом мать и убил. Царский пристав, накормленный до отвала и с потяжелевшим карманом, принял сторону Спиридона. Дескать, в своем праве хозяин воровку был наказывать. Через два дня умерла и Дуняшка. Схоронили обеих в одной ямине возле леса, на самом краю деревенского кладбища. Десятилетний Семкин брательник, Акимка, обнял младшего, шепнул: «Добрые люди в беде не оставят» – и ушел в город на заработки. Обещался вернуться к осени, но больше Семка брата не видел. Остался он на всем белом свете один, перепуганный шестилетний мальчишка без роду и племени. Кому он был нужен? Время голодное, а у всех своих ртов мал мала меньше сидят. Жрал лебеду и солому, ловил мышей, а как опух с голоду, забрался на холодную печку, приготовился умирать. И тут явился ему ангел, сунул хлеба кусок. Оказался тем ангелом сосед Спиридон. Сжалился, или совесть заела, да только взял он маленького Семку к себе. Так Семен и прижился, ютясь в хлеву возле свиней и работая без всякого роздыха. Деревенские попрекали Спиридона, дескать, завел себе дармового раба, но Спиридон только отмахивался и говорил: «Бесплатно ничего не бывает». «Избу мальчонкину забрал, – шептались бабы у колодца, – и землю забрал. Все заграбастал, паук». Шло время, Семка возмужал и окреп, превратился в ладного, пригожего собой, тихонького, немножечко вроде и не в себе паренька. Тяжелая работа от зари до зари налила руки силой, раздвинула плечи, выгнула грудь колесом. Спиридон к тому времени состарился, поумерил свой пыл, теперь если и бил, то редко и, наверное, даже любя.
А в 1605 году полыхнула коломенская земля. Беглый холоп Петька Куница сколотил ватагу лихих людей, принялся усадьбы громить, помещиков убивать да богатства делить. Созывал простой народ, обещая воли и справедливости. Многие соблазнились. И Семка не устоял. Обида, затаенная с детства, разгорелась ярким огнем. Все эти годы помнил он ямину, в которой лежали сестренка и мать. Зарубил Семка Спиридона топором, вроде грех на душу взял, а сам, словно на крыльях, помчался лучшей доли искать. Дураком совсем был. Прибился к ватаге Петьки Куницы, который себя уже светлым князем к той поре величал. А там уж и не ватага, а целое войско. Грабили, насиловали, жгли. Затянула Семку кровавая карусель. Покуражились славно, да недолго. Через месяц царский воевода Воротынский разбил в поле восставших крестьян. Петьку Куницу привезли в Москву и четвертовали на Красной площади под вой и крики толпы. Начались облавы и казни. Семка бегал два дня и попался по глупости, вышел из леса хлеба просить. Суд над схваченными мятежниками вершили скорый, дьяк Разбойного приказа смотрел на заключенного и черкал приговор: повесить, посадить на кол или попросту утопить. Семке свезло, лет ему было мало совсем, пожалел его дьяк, может, сына своего вспомнил или просто от душегубства устал. Всыпали Семке сотню плетей, спину до кости ободрали, а он и рад. Главное, жив!
