Уходили лесами, держась подальше от троп и дорог. Запасенные харчи быстро кончились, благо выручали удавшиеся в ту осень грибы. С одних грибов болели желудками, и будь погоня упорней, легко бы сыскала беглецов по следу из жидкой дрисни. Ночи встали холодные. Настенька простыла, загорелась огнем. Чуть не сгубил Семен всю семью. Господь спас. Повстречал Семен в лесу хороших людей, которые о ночную пору на трактах душегубство вершат. Выслушали его разбойнички, покивали, вошли в положение. А может, просто нечего было с Семки взять, кроме медного креста да грязных портков. Сжалились, накормили, отпоили Настеньку травами, провели болотом через границу и копеек не взяли, что Семка совал. Сказали, лишнее заведется, тогда долги и отдашь.
Новгородская земля, чужая и страшная, приняла неожиданно ласково. В первом же селе писарь занес беглецов в толстенную книгу, прошлым не пытал, грехи не выспрашивал, в кабалу насильно не загонял. Обрадовался семейным: «Такие, – сказал, – с деньгами казенными не сбегут». Не успели оглянуться, как обустроились.
Калика тот не соврал – выделила новгородская власть Семену честных пять десятин, он столько земли только у бояр и видал. Насчет отличной, конечно, погорячились. Не очень земля. Дерьмо, проще сказать: глина, камни и болота кусок. Зато свое. Взялся Семка ломить. Выворотил каменья, осушил болото, растаскал по полю торф и воняющий тухлятиной ил. С надсады едва не подох, неделю гордо на четвереньках ходил. Первую зиму жили в землянке, горя не знали, выплатили им на обустройство денег, сколь обещано было. На пять лет освободили Семена от всяких налогов – живи, радуйся, богатей. Ну а дальше дело пошло, поставили большую избу, посеяли хлеб, развели скотину и огород. О Москве больше не вспоминали, забыв барщину, помещиков, голод и нищету. Три года минуло от побега – и не заметили, Семка ни о чем не жалел. Аксинья была на сносях третий раз. К осени ждали сына, отцу и брату в подмогу.
Солнце потихонечку сваливалось за горизонт, с болот потянул пахнущий тиной и стоячей водой ветерок. С Семкиного надела просматривался лес, изгиб дороги, деревня, обнесенная тыном, соломенные крыши и вьющиеся печные дымки. С началом страды на тракте и опушке то и дело мелькали конные патрули. Новгородские разъезды сторожили пахарей, ограждали от любой нежданной беды. А со вчерашнего дня куда-то пропали. Семена это не напугало – после мытарств перестал он бояться и людей, и зверей. Топорик за поясом от разбойников, святой крест на груди от приблудного лешего иль мертвяка. Места вокруг обжитые, нечисть повыбита, поганые урочища выжжены, капища сатанинские стерты с земли. Ночами в камышах пели русалки. Из чащоб порой выходили робкие мавки, меняли дикий мед и целебные травы на железо и хлеб. Люди и нелюди учились жить мирно, стараясь не вспоминать пролитую бесконечными распрями кровь.
Семен оглянулся. Позади ровными бороздами лежала вспаханная земля, длиннющие рассыпчатые отвалы, перевитые корнями травы. По свежему степенно вышагивали грачи, выхватывая черными клювами жуков и червей. Семен невольно залюбовался простором – плуг наскочил на невыбранный камень, дернулся ретивым козлом и пошел вбок. Ну ротозей!
– Ты чего, бать? – окликнул Ванятка, ведущий коня под уздцы.
– Загляделся на поле, – весело откликнулся Семен и выровнял борозду.
– Ты, бать, на дело больше смотри, – посоветовал сын, не по годам серьезный и рассудительный. Девять лет всего, а уже опора матери и отцу.
– Если только под ноги глазеть, башка враз закружится, упаду.
– А ты глазами, бать, коси.
– Как Манька, невеста твоя?
– Да не невеста она вовсе мне! – вспыхнул Ванятка. – Люди дурость плетут. Ну посидели вместе на заборе, я ей крысу дохлую показал.
– Если крысу показал, то жениться должон. Будешь ее учить, как глазами косить. Хотя чего ее учить, один в Казань, другой в Астрахань.
– Хватит, бать. – Ванятка обиженно засопел.
