– Поосторожней со словами, Тот-кто-умер-и-может-умереть-еще-раз. – Воин спрятал улыбку. – Я честно указал дорогу к логнорам, пускай и не самую короткую, но на вашем месте я был бы чуточку благодарней. Все остальное случайность. Поганые скейде появились в наших землях вчера и принялись убивать. Их много, нас мало, мы могли лишь наблюдать. Или погибнуть. Мы выбрали первое. И тут появились вы.
– Ага, и ты решил выманить чудинов на обоз, – выдохнул Рух. – Знал, что они нас прикончат, заберут груз и сразу уйдут. Ясное дело, добыча невиданная. Все просчитал.
– Думай, как хочешь, Тот-кто-умер-но-много-говорит, – пожал плечами маэв. – Путь к логнорам открыт. Идите. Отныне всякий маэв ваш друг и должник. Проводники останутся с вами. А мы еще успеем пощипать ублюдков скейде за хвост, пока они не ушли далеко. Прощайте. Виараантэш. Пусть Ваэр-тэн-ваар хранит вас.
И мавки снова исчезли. Оба берега опустели, остались только елки, особенный, кислый запах свежепролитой чудской крови и снег. И люди, чудом сохранившие жизнь.
За спиной раздался сдавленный стон. Рух обернулся и увидел Кузьму, бессильно привалившегося к саням. Из руки мужика торчала стрела.
– От суки, все ж подстрелили, – пожаловался Семыга, пошатнулся и тут же упал. К нему коршуном метнулась маэва с ребенком на спине.
– Уйди, сатанинское отродье, уйди, – захрипел Кузьма. В руке маэвы появился короткий кинжал, лезвие вспороло рукав полушубка. Столпившиеся вокруг мужики зашептались и закрестились. Стрела угодила повыше локтя, и от наконечника, к кисти и к плечу, расползлись жуткие черно-зеленые полосы.
Маэва что-то быстро застрекотала.
– Отрава, – перевел Ефимка. – Скейде на такие пакости мастера.
– Угораздило, м-мать, – выдавил Кузьма. – Выходит, помру я теперь?
– Руку надо рубить, – авторитетно заявил Бучила, известнейший на всю округу лекарь и костоправ, и потянулся к тесаку.
– Иди в жопу, – простонал Семыга. – Лучше подохнуть, куда я без руки?
Маэва снова защебетала.
– Рубить толку нет, – перевел Ефим. – Яд уже в крови.
– Помрешь ты, Кузьма, – вздохнул Рух. Мужика было жаль. Вроде и дурак, а все одно человек.
– Руби, Заступа, руби, – взмолился Семыга. – Херачь по плечо… Вдруг повезет…
Он закашлялся, на губах выступила алая пена.
Маэва скинула мешок с ребенком на снег и принялась рыться в нашитых карманах. Обрадованно пискнула, вытащила крохотный, плотно закупоренный туесок из бересты и затараторила, аки сорока.
– Яд скейде хорошо известен маэвам, – перевел Ефим. – Страшный и смертоносный – ночной цветок и сок из печени клёцера. У маэвов есть противоядие.
– Так чего ж вы молчите? – вспылил Рух. – Заливайте в глотку или куда там нужно это дерьмо заливать!
– Нет. Нет… – Кузьма пришел в себя и напрягся. – Убери свое варево, лесная ведьма, убери…
Рух с Ефимом без труда подавили вялое сопротивление, маэва сжала Семыге скулы и вылила жижу, напоминающую деготь, в открывшийся рот. Кузьма поперхнулся и свился в клубок. Хрустнули кости. Семыга застыл.
– Ого, все же подох, – удивился Бучила. – Это точно противоядие? Деваха ничего не напутала? Или это, если перефразировать народную мудрость: «Что мавке хорошо, то человеку верная смерть»?
Рух нагнулся, сломал стрелу и ударом выбил наконечник с другой стороны.
Кузьма дернулся, напугав Бучилу, засипел и зашарил руками вокруг. Вскрикнул и снова обмяк. Черно-зеленые нити, расползшиеся от раны по венам, исчезли. Кровь на морозе превратилась в густую застывшую слизь.
– Тихо-тихо, – успокоил Бучила.
– Живой я, живой, – засипел Кузьма. На лбу у него, несмотря на лютую холодищу, выступили крупные капли.
– Видать, и правда живой, – рассмеялся Рух. – Мавку благодари.
Мелкий маэв выпутался из мешка, встал на ножки, подошел вперевалочку и, тыча пальчиком в рану, спросил на одинаковом для всех детей языке:
– Дада, бо-бо?
– Бо-бо, – согласился Бучила, пошарил в карманах и протянул ребенку кусок хлеба с налипшими еловыми иголками. – На-ка вот, гостинчик лисичка передала.
Ребенок благоговейно, словно невиданную драгоценность, принял подсохший мякиш, укусил и тут же расплылся в довольной улыбке.
– Мировой пацан, – сказал Рух Ефимке. – Матери передай.
Ефим переговорил с маэвой, и та разразилась длинной эмоциональной тирадой.
– Говорит, это не мальчик, а девочка, – улыбнулся Ефим.
– Черт, – сконфузился Рух. – Прошу прощения, этих детей хер разберешь.
– А еще сказала, не надо хлеба давать. Подачки делают маэвов слабыми. А слабые или умирают, или сбегают к людям. Ах сука, это она про меня!
Девчонка присела рядом с Кузьмой и принялась тыкать ему в рожу недоеденным куском.
– Да кушай, кушая сама, – виновато улыбнулся Семыга. – Вон тощая какая. А я обойдусь, я обожратый.
Он закряхтел и поманил Руха:
– А ну, помоги.
– Лежал бы, малахольный.
– Опосля полежу. – Кузьма схватился за протянутую руку и встал. Солнце скатилось за зубчатую каемку бескрайних лесов, на небе высыпали первые звезды. От мороза трещали деревья, дыхание обращалось в искрящийся пар.
