– За тобой, милая, за тобой, – зачастил Семка и вытянул руки. В собственное счастье не верилось. – Думал, все, не увижу боле тебя.
– Не трогай. – Аксинья зло скривила губы. – Противен ты мне и всегда таким был.
– Ты чего? – опешил Семен. На лице жены играла неподдельная ненависть.
– Думала, избавилась наконец от него, а он, ишь, и здесь отыскал. Прилипчивый ты, Семка, спасу нет от тебя.
– Аксинья.
– Заладил, Аксинья, Аксинья, – передразнила она. – На кой ты мне сдался?
– Спасать тебя я пошел…
– А оно надо? – зло хохотнула жена. – Дурья башка. Сбежала я, опостылел ты мне. Живет в нищете, дальше носа не видит, землю роет, как крот, и этому рад. А с меня хватит – другой жизни хочу. Богатой и вольной.
– А дети? – тихонько спросил Семен, как-то сразу поверив словам вновь обретенной жены. Было в ее голосе что-то, заставляющее поверить. В голосе и в печальных глазах.
– А что дети? – прищурилась Аксинья. – Первые двое, надежа и опора мои, не от тебя. А ты и не заметил! Слеп ты, Семка, и глуп. Думаешь, почему они такие умненькие и красивые родились? Не в тебя, дурака.
– А этот? – Семка указал дрожащей рукой на вздутый живот.
– Этот от тебя, – с отвращением кивнула жена. – Не уследила, от дрянного семени понесла. Хотела вырезать поганца, да повитуха сказала, сама могу через то помереть.
– Мой, мой, – Семка обрадовался, его затрясло.
– Твой. – Аксинья оцепенела на миг, глаза налились темнотой. – А раз твой… знаешь, на, забирай.
Не успел Семка опомниться, как она, безумно оскалившись, запустила руку в живот. Плоть под пальцами разошлась, темным потоком хлынула вязкая кровь. Аксинья сосредоточенно покопалась в потрохах и с хлюпаньем вырвала окровавленный плод. С треском оборвалась пуповина. Все оборвалось. Оборвалась горемычная Семкина жизнь. Аксинья смеялась. Ребенок, крохотный, синий и сморщенный, беззвучно открывал крохотный ротик и тянул руки к отцу. Семен заорал исступленно и страшно. У ребенка было два лица, а вместо ножек – ком пупырчатых щупалец. Багровое солнце взорвалось всполохами переливающегося огня. Умерло солнце, умер свет, умерли вопящие небеса. И Семен умер. По крайней мере, этого в тот момент он хотел больше всего…
– Да не подох ты, – насмешливо сказал голос из тьмы спустя тысячи лет. Голос казался похож на того, с которым Семка уже говорил в темноте, но впечатление было обманчиво. Похож, да не тот.
– Лучше б подох, – отозвался Семен, вновь паря в кромешном мраке, полном шепота, предостережений и снов.
– Кому лучше? – хохотнул голос. – Хотя с какой стороны поглядеть. Зачем ты живешь?
– Не знаю, – признался Семен. – Раньше знал, а теперь не знаю… забыл. Просто живу.
– Просто свиньи живут, Семен. Горя не знают.
– А чем я лучше свиньи? – возразил Семен. – Ем, сплю, а как напьюсь, так хрюкаю на зависть соседскому поросю. Того порося зарежут зимой, а я, видать, помучаюсь маленько ишшо.
– Надо жить, Семен.
– Не хочу.
– Не хочешь? А зря. Сейчас самое время начать. Действуй, иди вперед, ничего не бойся, плюй в рожу судьбе. Смейся над неудачами, не оставляй ничего на потом, никогда не оглядывайся назад.
– Мои дети… – простонал Семен.
– Будут еще, – безжалостно отрезал голос. – Дети, бабы, деньги, слава. Просто начни снова жить. Раньше у тебя крылья подрезаны были. Теперь вновь отросли. Лети.
– Нет. Нет…
– Лети. Коршун должен летать. В клетке его ждет только смерть. Действуй, иди вперед, ничего не бойся, плюй в рожу судьбе. Смейся над неудачами, не оставляй ничего на потом, никогда не оглядывайся назад. Лети, коршун, лети…
Тьма разжала хищные когти, и Семка Галаш вывалился на белый свет с диким воплем, во вспышке слепящей боли. Сломанный, истерзанный, смятый. Коршун, как же, мать его так! Из тех коршунов, которые сдохли и полетели, только получив пинка под заросший жидкими перьями зад. И то недалече.
Семка лежал на спине, раскинув руки по сторонам, на дне грязной промоины, среди скользких корней и подгнившей травы. Где-то близко чирикали птицы. Расчирикались, бляди, в такое-то время… Сверху дырчатой крышей нависали ветки искривленных осин. С серого неба накрапывал дождь. Холодные капли падали на лицо, копились в глазницах и стекали по бороде. Он перевернулся, чуть отдохнул и попытался подняться на подламывающихся руках. В животе булькнуло, и Семен проблевался. В мутной, разбавленной алым жиже белели непонятные, размером меньше ногтя, куски. Вроде не жрал вчера ничего… Пригляделся и почувствовал дурноту – в блевотине лежали выпавшие зубы. Семка запустил пальцы в рот и застонал, нащупав болезненно пульсирующую пустоту. Зубов убавилось вполовину, оставшиеся шатались и дергались. Хрустнуло, и на ладони остался траченый коричневым зуб. Ну, сука…
