Новая вспышка. По тракту идут четверо, двое взрослых, двое детей, мальчишки неуловимо похожи друг на друга. Братья, скорее всего. Семен, затаившись в кустах, видит в них сына и дочь. Голос в голове снова подсказывает ему. Семен играючи убивает взрослых и гонится за обезумевшими от страха детьми. Догоняет, хватает, прижимает к себе и стискивает в объятиях, пока рвущиеся и вопящие дети не обмякают у него на руках. Он поднимает мертвые тела и уносит в чащу. Опускается темнота.
– Что я наделал? – просипел Семен. – Нет мне прощения.
– Нет и не будет, – подтвердил дед. – Ангелу на Страшном суде, конечно, скажешь, будто бес попутал тебя, да только ангелу будет насрать, он за жисть бессмертную навидался таких брехунов.
Старик прошел в избу, брезгливо выбирая ногами участки пола, не залитые черной сгнившей бурдой. Заглянул за печь и присвистнул.
– Ого, а вот и Анфиска нашлась, и дочь Пелагея при ней. Ну, что осталось.
Семен грузно поднялся на четвереньки, подполз к старику и утробно сглотнул. За печью он хранил убитых чудовищ, забирая, когда захочется есть, по куску. Теперь на соломе высилась груда разрубленных человеческих останков, увенчанная головой бабы лет пятидесяти, определить точнее не давали гниль и копошащиеся во рту и глазницах белые черви. Ни шерсти, ни хвостов, ни когтистых лап, ни чешуи.
Новая вспышка. Слепящая, яркая. Семен наблюдает из-за кустов за избушкой на поляне в лесу. Перед дверью сидит женщина и что-то толчет в ступке, то и дело подсыпая из туеска. Елейный голос подсказывает, что это не женщина, а проклятая, богомерзкая тварь. Семен подкрадывается. Взлетает топор, чудовище падает. Дверь открывается, на пороге баба помладше. «Еще нечистая тварь», – подсказывает елейный голос, и теперь Семен знает, кому он принадлежит. Это его голос. Он послушно убивает визжащую бабу, рубит топором, пока она не перестанет дергаться и орать. Семен, окровавленный, страшный, похожий на ожившего мертвяка, отрывает куски мяса от тел и принимается жрать, оглядываясь, как бы кто не отнял сладкий кусок. Темнота. Пропитанная кровью и запахом смерти, жуткая чернота.
– Они не чудовища, – выдохнул Семен. – Я чудовище, я.
– Чудище, самое настоящее, – подтвердил старик. – А кто не чудовище по нынешним временам, ну, кроме Антипки-дурачка, который сопли жует? Все вокруг убивают, насилуют, жгут. Этот мир полон чудовищ, Семен. И ты не самое страшное – так, мелка сошка на побегушках у Сатаны. Но с Анфиской ты зря. Вредная баба, конечно, я с ней в конфронтациях был, но травница от бога, того не отнять. С дочерью с весны по осень тут, на заимке, жили, снадобья заготавливали. Ты их, значит, жрал? От сукин сын! – Дед перетянул Семку посохом вдоль спины.
– Я не думал, не знал, – заплакал Семен, размазывая слюни и сопли по впалым щекам. – Проклятый я отныне и во веки веков. Смертный грех убивцы и человекоядца на мне.
– Попу на исповеди о таком озорстве лучше не говори. – Дед снова ударил, пошел в угол, вернулся с драной рубахой и кинул Семену в лицо. – На вот, прикрой срамоту, дите тут со мной. И человечину жрать не моги, от нее еще быстрее сходишь с ума. Кровь нужна свежая, тогда протянешь подольше.
– Убей меня, монах, убей. – Семен натянул рванину и заскулил, примериваясь обнять старика за ноги. Черные волосы, черные волосы, черные…
– Лапы поганые убери! – Старик рубанул посохом по рукам и для верности добавил по голове. – Убей. Ага, как же. Напроказил и в Пекло помышляешь сбежать? Хер тебе, понял? И какой я тебе монах? Я Драган Греховод, колдун, чернокнижник и проклятая душа, Заступа села Макарово, что отсюда в четырех верстах на восход.
«Вот тебе и монах», – удивился Семен. На ловца, как говорится, и зверь бежит. Заступ прежде он за всю свою горемычную жизнь не встречал. На Москве последнего вывели, почитай, при царе Михаиле, а в новгородской земле, по слухам, в достатке Заступ, да все где-то далече, не интересовало их Семкино задрипанное село. Не ждал, не гадал…
– Тем боле убей, – попросил Семен. – Заступа злодеев должон изводить. Виновен я.
– Да я заметил, что до невинного агнца тебе далеко, – усмехнулся Драган. – Только до конца твоя вина не определена. На прошлой неделе из моего села баба пропала, Клавкой Сытиной звать, та еще вертихвостка и егоза. Увязалась за хворостом с бабами, а под шумок сбежала к полюбовничку своему. Только до полюбовничка не дошла, и больше с тех пор никто ее не видал. Ничего не хочешь сказать?
Новая вспышка. Клавдия, освобожденная от повязки, видит разложившийся труп и истошно орет. Черные волосы. Семен успокаивает просто и действенно, разбивая бабью голову о косяк… Темнота.
Семен встал, придерживаясь за стену, и вышел прочь из избы. Перед глазами плыло, звенело в ушах. Зашел за угол и остановился как вкопанный. Под навесом головой вниз висела голая Клавка, чуть касаясь кончиками пальцев напитавшейся пролитой кровью земли. Семкины припасы на грядущие времена. Никуда она не ушла…
– Я почему-то даже не удивлен, – сказал вставший за спиною Драган.
– Что я такое? – спросил Семка и едва не упал.
