Парламентеры развернулись и дали шпоры коням. Взвились опавшие было знамена. В излучине Мсты набухал и разрастался разбойничий лагерь. И все уже знали, что никакого веча не будет и все решено. Нелюдово готовилось обороняться до последнего вздоха.
К вечеру задул неприятненький ветерок и небо затянули свинцовые тучи, укрывшие Скверню. С реки и болот мглистой дымкой пополз холодный туман, затапливая овраги, перелески и берега. Ночка выдалась черная, непроглядная, воровская. Огромный бунташный лагерь подмигивал сотнями разожженных костров. Цепи редких огней протянулись во все стороны, замыкая село в сторожевое кольцо.
– Трави потихоньку, – скомандовал Рух, судорожно хватаясь за растрескавшиеся бревна бойницы, выходящей к реке. Под ногами жадно разверзлась бездонная бездна. Ну как бездонная, вроде всего две с половиной сажени стена, но сейчас эта небольшая сутью своей высота казалась огромной. Веревка, обвязанная под мышками, разом ослабла, он сорвался и ухнул вниз, с трудом подавив рвущийся крик.
– Потихоньку, сказал, – прошипел он.
– Прости, Заступа-батюшка, – без тени раскаяния отозвался голос сверху. Там же чуть слышно хихикнули, матерно заругался Фрол.
– Вернусь, похихикаю вам, – пригрозил Бучила. – Давай, без рывков.
Веревка заскользила мягко и ровно, каблуки зашуршали о сруб и совсем скоро коснулись твердой земли. Рух облегченно выдохнул и поспешно распустил узел на привязи. Уф, а то словно пес на цепи. Хорошо то, что хорошо кончается. Ну, или начинается, смотря с какой стороны поглядеть. Этой прекрасной ночкой он собрался совсем не по бабам или на безделью прогулку. Истомленная бездействием и неизвестностью, грешная душенька требовала веселых приключениев и разных забав. Вот и записался в лазутчики, етишкиный рот. Не, ну а чего, всегда полезно, что там у супротивника посмотреть. Красться во тьме, замирать и чутко прислушиваться, баюкая в рукаве длинный, остро наточенный нож. Романтика, как она есть.
– Три раза дерну веревку, тащите назад. Если не вернусь до рассвета, запомните меня молодым, – прошептал Рух и, не дожидаясь ответа, отлип от стены. Туман в ночном зрении окрасился синевой, огни близкого лагеря отливали оранжевым. Раскидистые ракиты на берегу макали ветки в реку. От воды шла прохлада, пахнущая рыбой и тиной, тонко звенели сатанеющие от духоты комары. Далеко на восходе черное небо подсвечивалось всполохами уходящей грозы. Лягухи, почуяв вторжение, подняли хай. Чтоб вы глотки порвали, подумал Бучила, отмахал две сотни саженей и, благополучно добравшись до сторожевых костров, укрылся в высокой траве. От костра к костру неспешно прогуливались патрули, порой пересекаясь и перекидываясь смешками и короткими фразами. Рух подождал, когда мимо пройдет парочка, за версту разящая потом, кислятиной и мочой, и без труда прошмыгнул мимо, что твоя серая мышь. Бунташный лагерь не спал, гудя рассерженным ульем. Пахло дымом и нечистотами, как от всякого сборища тысяч людей. Повсюду шастали бродячие псы. Бучила, опасливо покружив, добрался до крайних шатров и затаился на границе света и тьмы. Прямо перед ним высился жалкий навес из тряпья, под которым ютились совсем не те, кого увидеть он ожидал. Вместо злобных, вооруженных до зубов бунтарей возле крохотного, плюющегося искрами костерка сидела женщина болезненного вида и двое худющих детей. Старшему лет десять, младшему около трех. Голый малец ползал в вытоптанной траве и что-то искал. Над огнем побулькивал убогий берестяной котелок. Примерно то же самое наблюдалась и дальше – женщины, дети и старики: картина, не особо вяжущаяся со слухами о воинстве Сатаны.
Мелкий и по виду особо опасный и закореневший в злодействах бунтарь пополз от костра, поднялся на кривые тонкие ножки и, пошатываясь, побрел в сторону Руха. Остановился в трех шагах и улыбнулся.
– Иди отсюда, – прошептал Бучила. – Проваливай.
Ребенок прислушался. По-собачьи склоняя голову на плечо, надул пузырь из слюней и загунькал. Живот у него был огромный, надутый, как барабан. Бучила таких навидался за длинную жизнь. Мальчонка пухнул от голода.
– Уходи, – повторил Рух.
Малой обворожительно улыбнулся.
– Ванятка, ты чего там? – окликнула мать. – Никита, сходи за ним. А то вчера у Матрены псы утащили робенка и сожрали в кустах, отбить не смогли.
Старший послушно вскочил, подошел к младшему братику, взял за руку и замер, увидев Бучилу. Вот тебе и лучший лазутчик, мать его так. От детей погорел.
– Мам, там человек, – без особого страха сказал Никита.
– Где? – всполошилась мать.
– Тут, в потемках сидит. Страшный. Хворый, видать.
Мать заохала и пошла к ним. Рух терпеливо ждал, чем все закончится. Дальше скрываться от бабы с детьми было глупо. Может, получится договориться. Иначе бессловесно сбежавший во тьму человек поставит на уши весь лагерь. И тогда начнется охота…
– И правда, человек, – удивилась женщина. – Ты кто таков?
– Адама сын, – отозвался Бучила, пытаясь сойти за своего. – Следом за войском иду, сил не осталось, присел отдохнуть.
– Ночью бродишь? – ужаснулась баба. – Совсем сполоумел? Сюда иди.
