– Эй-эй, вы чего? – Никанор отшатнулся, готовя дубину.
– Прости, батюшка!
– Грешны!
– Не своей волею!
– Подворовывают, стервецы, – мурлыкнул Бучила.
– Прости, батюшка. – Фрол обнял Никанора за ноги и заскулил: – Сатана в ухо мне нашептал, грит, добра немерено, все равно разворуют, иди и возьми. Я и пошел, и Петруху с Андрейкой сманил, грех на мне теперича, грех.
– У мертвых брать? – ахнул Никанор.
– Да уж, последнее дело, – разглаживая морщинку на плаще, ввернул Рух.
– Грешны!
– Прости, Господи!
– Нечестивцы, охальники! – Лицо Никанора исказилось от ярости. – Да как посмели?
– Диавол надоумил!
– Прости, отче, согрешили!
– Не, ну мужики дело говорят, если трезво на все поглядеть, – великодушно встал на сторону воришек Бучила. – Мертвякам сапоги ни к чему. Тут и не воровство вовсе, а законное мародерство.
– Во-во, точно, муро… маро… Короче, чего добру пропадать? Нам нужнее, чем им, – поддакнул снизу Фрол, кивнул в сторону кладбища и смутился.
– Все одно нельзя так, – поумерил гнев Никанор.
– Да ладно тебе, – отмахнулся Бучила. – Ты их и так застращал, па-адумаешь, хапнули мужики ничейного, с кем не бывает, да, охламоны?
«Охламоны» обрадованно закивали, посматривая на Руха с любовью и обожанием.
– Ну вот, тем более раскаиваются они, – чертом улыбнулся Бучила. – По рожам видно, что стыдно. Вы, мужички, не стесняйтесь, берите, никто не осудит. Но по сторонам поглядывайте, вдруг не ровен час жандармов припрет. Угодите в застенки.
– Скажете тоже, господин хороший, – добродушно оскалился Фрол. – Мы полиции отродясь не видали. Откуда она в нашем медвежьем углу? Сами себе и суд, и полиция, как дедами заведено.
– Ну молодцы, – похвалил Рух, недоуменно покосившись на Никанора. – Так кто селян убивал?
– Не знаем, вот тебе, милостивец, истинный крест! – Фрол поднялся и осенился крестным знамением. – Люди всякое говорят, кто на нечисть лесную грешит, кто на разбойников, а иные… – Пузан запнулся.
– А иные? – приободрил Рух.
– Иные грят, с ума посходили долматовские и поубивали сами себя.
– А на отца Никанора никто не грешит?
– Ни единой души, – ужаснулся Фрол.
– Ну вот, ты вне подозрений, – усмехнулся, глядя на попа, Бучила. – Что на самом деле еще подозрительней.
– Не надоело тебе? – вздохнул Никанор.
– Пока нет, – пожал плечами Рух.
– Тять, а тять, – позвал Андрейка, – ты про Желонку им обскажи.
– Точно, запамятовал. – Фрол хлопнул по лбу. – Тут такое дело, Желонка тож обезлюдела. Заехать хотели, кума проведать, а деревня пустая, и мертвяки заложные шастают. Мы по дурости сунулись, так ноги едва унесли! Хорошо, Зоренька выручила, голубушка моя ненаглядная. – Он любовно погладил лошадь по замотанной морде.
– Кобыле можно лицо приоткрыть, не выдаст теперь. – Рух перевел взгляд на священника. – Желонка?
– Пять верст отсюда, дальше по тракту, – сообщил Никанор. – Моего прихода деревня. Да как же оно так?
– А вот так, – хмуро отозвался Бучила, шкурой чувствуя близость чего-то зловещего.
Анна проснулась за полночь и некоторое время лежала, глядя в зыбкую темноту, чуть разбавленную огоньком лампадки в красном углу. В сенях скреблась мышь, за печкой тихонечко вздыхал домовой, ветки разросшейся под окном сирени царапали стену. Рядом, разметав руки, похрапывал муж, уронив на бороду стежку подсохшей слюны.
«Красивый Феденька у меня», – Анна невольно залюбовалась молочно-бледным лицом супруга, застывшим в пятне лунного света, украдкой заглядывающего в окно. Сердце тоскливо сжалось. Была любовь, да кончилась вся. Остались воспоминания: молодость, робкие ухаживания, слова горячие в ушко, объятия, клятвы верности на вечные времена. Свадьба, приданое, шалый запах свежего сена, сладкая боль… А теперь, спустя годы, все исчезло, рассыпалось прахом, по ветру унеслось. Так уж вышло, не сумела Анна мужу детей подарить. Не дал Господь женского счастья, вроде баба как баба, а сколько ни пытались, все зря. Повитуха из соседней деревни посмотрела и как отрезала: «Не жди, девка, приплода, внутри отмерло все, назад не пришьешь». Анна не сдалась, била поклоны перед иконами, ходила с молитвами по святым местам. Отчаявшись, решилась на грех и просила помощи у колдуний и ворожей. Горячее лоно, жаждущее ласки и семени, оставалось пустым. Федор, не дождавшись наследников, опечалился, стал крепко пить, все больше и больше отдаляясь от Анны. Так и жили, не жили – мыкались. Вроде муж и жена, а на деле чужие люди под крышей одной.
Анна осторожно встала, боясь потревожить спящего мужа. Надо было проведать корову. Буренушка захворала, перестала есть, ослабела. Не дай бог, помрет кормилица, как тогда быть? К тому же коровушка стельная, к началу лета должна народить. Горе-горе…
