Но Марья к реке не пошла – взяла левее и замерла возле приземистой громады амбара. Тихонечко хлопнула дверь; Марья исчезла, растворилась во тьме. «Никак гадать собралась? Совсем, видать, плохо без мужика. Ладно девки бесов тешат на Рождество, а эта куда?» – Анна выждала и тихонечко приблизилась к амбару. Дверь была плотно закрыта, и трогать ее Анна остереглась. Скрипнет, Марья разом заметит, вот сраму-то будет. Анна свернула за угол, для верности ведя рукой по старому истрескавшемуся бревну, страшась напороться в темноте на брошенную старую борону. Укололась молодой крапивой, оцарапала ногу о куст и прильнула к узенькому, не больше ладони, оконцу. Внутри мерцал слабенький оранжевый свет, на бревенчатой стене прыгали размытые длинные тени. Виднелся кусок прогнившего пола и бок деревянного ларя, в котором раньше хранилось зерно. И больше ничего – крохотная продушина не позволяла увидеть амбар целиком. Анна навострила уши и невольно хихикнула, прикрыв рот ладонью. Марья пришла сюда не гадать. Слышались охи, стоны и сырые шлепки. А Машка-то хахаля завела! Вот тебе и вдовица. А такая тихая, скромная… Когда в девах ходили, так на посиделках не позволяла себя щупать парням. А теперь, значит, так?
Интересно, с кем она спуталась? Анна тихонечко пошла к другому окну. Мужиков в деревне не то чтобы много, почти совсем их и нет. А те, кто есть, под строгим надзором у жен. С Емельяном-кузнецом? Так тот не больно охочий до баб. С Прошкой-пастухом? Тот хоть и хромой, да бабы подсмотрели его на реке, срамом Господь Прошку не обделил. Точно! Видела Анна, как давеча Марья ворковала у колодца с Мишкой Телешиным, улыбалась, волосы поправляла, словно бы невзначай. Семнадцать лет парню, давно пора бабу узнать. Ну Марья, ну сучка!
Анна, едва не поскуливая от предвкушения, жадно прильнула к соседнему оконцу и с трудом подавила рвущийся крик. Ни с каким Мишкой Телешиным Марья не путалась. Свет толстой свечи разгонял тени и мрак, соседка стояла на четвереньках, сладострастно выгнув спину, запрокинув голову, и постанывала, закусывая нижнюю губу. Покачивалась лоснящаяся от пота большая, чуть обвислая грудь. Сзади, сильно толкая, к Марье пристроилось страшное чудище: тощее, нескладное, покрытое до пояса черным мехом, с копытами вместо ног, мясистым хвостом и огромной, налитой женской грудью с вздернутыми сосками. Существо глухо взрыкивало, мотая безобразной козлиной башкой с оттопыренными ушами, бородой и загнутыми рогами, роняя на спину Марьи тягучие нити слюны. Когтистые лапищи крепко держали Марью за пухлые бедра. Из амбара пахло странно, одновременно отталкивающе и сладко: чуть забродившими яблоками, полынью и готовым к случке козлом.
Анна перестала дышать. Открывшаяся картина была мерзкая, богохульная и… волнующая. Ляжки вдруг онемели, в животе закололо. Анна на всякий случай моргнула, перекрестилась и бесшумно поплевала через плечо. Дьявольское видение не исчезло: чудище, все убыстряя движения, совокуплялось с извивающейся, стонущей Марьей. Анна видела, как с хлюпаньем скользит толстый, перевитый черными жилами хер, не меньше, чем полторы пяди длиной. Правая лапа твари повела по женскому боку и крепко сжала округлую грудь. Марья чуть повернула голову, и палец с загнутым когтем тут же скользнул в жадно подставленный рот. Марья задергалась, с силой подаваясь навстречу могучим толчкам. Она уже не стонала – кричала на крик, извиваясь и закатывая глаза.
Анна почувствовала, как стало влажно и горячо между ног. Груди заныли, соски поднялись и оттопырили рубаху, требуя ласки. По телу пробежала мелкая дрожь. В следующий миг Анну из жара бросило в холод. Чудовище повернуло козлиную голову и посмотрело ей прямо в глаза, скаля крупные черные зубы. Анна отшатнулась, чуть не упала и опрометью кинулась прочь, не разбирая дороги. На бегу обернулась, готовясь увидеть нагоняющее страшилище за спиной. Сейчас поймает, задерет подол и… Но за спиной никого не было, лишь крыша старого амбара темнела в ночи. Не помня себя, пролезла в дыру в заборе, ободрав локти и спину, шатаясь, прошла по рассаде и без сил повалилась на родное крыльцо. В избе долго пила ледяную воду из кадки, пытаясь затушить пожар, разгоревшийся где-то внутри. Ее потрясывало, мысли скакали и путались. Анна скользнула под одеяло и прижалась к спящему мужу, нащупав рукой вялое мягкое естество. Хотелось одного, чтобы Федор проснулся и взял ее, как в прежние, теперь уже позабытые времена. Муж заворочался, и она прильнула всем телом.
– Ты чего? – прошептал сонным голосом Федор.
Анна не ответила, ласково и настойчиво поцеловав мужа в шею, чувствуя запах пота, солнца и свежей земли.
– Сдурела, баба? – Федор оторвал руку и откинул назад. – Уймись, мне завтра в поле спозаранку вставать.
