– В смысле? – не понял Бучила.
– В селе моем среди побитых были только одни мужики.
– И чего ты молчал?
– Не знаю, – растерялся Никанор. – Ведь как бывает, мужиков побьют, а баб в полон заберут. Вот я и подумал…
– Когда, говоришь, опустело ваше село? – перебил Рух.
– Меня не было с третьего числа до шестого, – призадумался священник. – Вот где-то там все и случилось.
– Значит, неделю назад, – прикинул Бучила. – А на этих глянь, подгнили совсем, значит, смерть приняли раньше твоих. И везде мужики. Деревня на отшибе, дороги проездной рядом нет, вот и не спохватился никто.
– Думаешь, одни и те же злодеи содеяли? – догадался Никанор.
– Вполне может быть, – кивнул Рух, присел и кончиком тесака прочертил полосу в размякшей грязи. – Это, допустим, Велицкий тракт. Мы здесь, – он ковырнул слякоть и сместил лезвие вдоль линии. – Это Долматово. А это Желонка драная. Людишек сначала побили тут, а потом у тебя. Правильно?
– Ну правильно. – Никанор склонился над схемой.
– Прокудинка сратая где?
– Вот тут. – Никанор указал точку в стороне от дороги.
– Значит, херня эта творится вдоль тракта. – Рух отмерил пару вершков вдоль линии и вонзил лезвие в землю. – Следующее жилье дальше по тракту близко, отче?
– В пяти верстах городишко Ушерск, полторы сотни дворов, три церкви, рынок, бургомистр и полиция, все как положено.
– Город, говоришь, – задумчиво протянул Бучила, чувствуя бегущий по спине холодок.
Упырь и священник переглянулись, и каждому стало не по себе в мертвой деревне, растворенной в пелене хлещущего дождя.
Мать взрыкивала и урчала, сильными толчками входя в стонущую Катерину Верзееву, пухленькую бабу с расширенными и застывшими глазищами на половину лица. Старый амбар превратился в храм, освещенный десятками горящих свечей, украшенный яркими лентами и венками из полевых цветов и зеленых ветвей. Одуряющий аромат сирени и ладана не мог перебить густеющий запах забродивших яблок и дикого зверя. В теплом сыром полумраке на ложе из сена и шкур извивались лоснящиеся от пота нагие тела. Стоны, охи и вскрики поднимались к потолку, утекали в окна и растворялись в шалой и пьяной летней ночи.
За минувшие дни Анна с Марьей сманили за собой всю женскую половину Луневки: и Авдотью, и Катерину, и бельмастую Ольгу Калюкину. Кого уговорами, кого хитростью привели. Явилась даже древняя старуха Митрюнишна, устроилась в уголке и смотрела, смотрела, смотрела… Бабы, поначалу пугливые и горящие от стыда, с головой ныряли в запретный и притягательный омут. Стоило лишь однажды увидеть Мать, и все сомнения пропадали. Не было в том никакого греха, а счастье великое было. Авдотья и Ольга через пару дней привели дочерей, Наташку с Иринкой, девок на выданье, вот-вот под венец. Решили матери – пускай порадуются доченьки ненаглядные перед тем, как мыкать замужнюю жизнь. Здесь, в покосившемся амбаре, они рождались заново и расцветали, стряхивая с плеч непосильный груз бесконечных забот и тяжелой работы. Здесь не было кричащих детей и мужей, для которых жены все равно что скотина. Мать дарила любовь. Любовь безграничную, жгучую и исступленную, которой они спешили насытиться, сосватанные по велению родителей, недолюбленные, затурканные, настрадавшиеся, напрасно загубившие молодость и красоту.
Дни летели в беспамятстве, луневские бабы не находили места и маялись, дожидаясь очередного заката и умоляя солнышко поскорей скатиться за краешек черных лесов. Встречаясь у колодца или в поле, переглядывались и отводили хмельные глаза. На всех у них отныне была тайна одна – тревожная, необъяснимая, сладкая. За тайну ту можно было взойти на костер. Знали, долго скрывать не получится, муж Катеринин, Лукьян, заприметил ночные отлучки жены, вопросы стал задавать. Катерина с три короба ему наплела, дескать, травы целебные ходит за полночь собирать. Поверил иль нет, одному Богу весть. Всем на это было плевать.
Любовь или чары тому виной, но Анна вдруг заметила странное: будто помолодела она, кожа стала упругой, морщины разгладились, вновь налилась отвисшая грудь, волосы потемнели и на ощупь стали как шелк. И со всеми бабами так. Настоящие чудеса. У Катерины затянулся жуткий шрам от ожога на правом боку, пьяный муж каленым железом прижег. У Авдотьи прекратились боли в коленях, а у Ольги – вот диво дивное! – исчезло бельмо на глазу, будто и не было его никогда. Старуха Митрюнишна и та, под Мать не ложась, вдруг сумела разогнуть горбатую спину и божилась, что сбросила разом годков пятьдесят. Дома Анна летала, словно на крыльях, всюду поспевая и забыв об усталости. Муж посматривал искоса и качал головой. Посреди этого упоительно-радостного безумия расстраивало только одно: Буренка продолжала хиреть, сквозь шкуру стали проглядывать ребра, глаза и ноздри гноились, пузо с нерожденным теленком отвисло почти до земли. Пахло от коровы смертью и разложением. И Анна ухватилась за единственный шанс.
