– Чего гадать, пошли поглядим: держись впереди, отвлекай всякую мразь на себя. – Рух выволок сапоги из грязи, вылез на обочину и направился к крайнему дому, от времени осевшему в землю по окна. Позади, решив не геройствовать, захлюпал по жиже отец Никанор. Бучила шумно принюхался, тянуло падалью.
Пол в сенях заскрипел, доски ощутимо пружинили, Бучила вошел в горницу и огляделся. Жилище покинули не особо давно, на полу и столе скопился тонкий слой пыли. В углу на чурбаке высилась горка немытой посуды, на лавке лежали порванная рубаха, иголка и нитки. Хозяйка оставила шитье и просто ушла. Ни беспорядка, ни крови, ничего. Хотя нет, кровь все же была: во всю боковину огромной печи грубо намалеван невиданный прежде знак – вытянутый вверх рогатый ромб.
– Красотища какая, – ахнул Бучила, мазнул пальцем багровый подтек и попробовал на язык. Ага, точно кровища.
– Я такой уже видел, – тихо сказал Никанор, – у меня в селе, в опустевших домах.
– А мне с хера ли не показал?
– Откуда я знал? Думал, просто мазня.
– В сыскном деле каждая мелочь важна, дурная твоя голова, – вздохнул Рух, отправляясь осматривать избу. Странный знак настырно лез в глаза, привлекая внимание первобытной, внушающей страх красотой.
– Никого нет дома, – хмыкнул Бучила, на всякий случай заглянув на полати. Брошенные деревни встречались и раньше, всех не сочтешь. Болезни, разбойники, падальщики, голод и еще с десяток поганых причин. Жизнь крестьянская не сахар, каждый норовит укусить.
Никанор прошел к печке, загремел заслонкой.
– Оголодал, отче? – поддел Бучила.
– Вдруг в печке спрятался кто? – буркнул Никанор, вооружившись ухватом.
Умно, отметил про себя Рух. Прятаться в печке – первейшая из деревенских забав. Что ни случись – полезай в печь, авось пронесет. Лет десять назад в трех верстах от Нелюдово разбойники сожгли деревеньку, так потом из уцелевших печек только успевали ребятишек, живьем зажаренных, доставать. Мамки упрятали. И запах был такой вкусный, манящий, бррр, век бы его не видать. С тех пор Бучила к печам перестал подходить. Как отрезало.
– Горшок тут, – доложил Никанор и, поднатужившись, выпер на ухвате огромную посудину. – Тяжелый!
Снял крышку, заглянул в горшок и тут же отшатнулся, крестясь и округляя глаза.
– Ага, если щи месяцок в тепле подержать, там такое заводится, – мечтательно причмокнул Рух.
– Иди глянь. – Никанор отступил на пару шагов. Руки у попа заметно подрагивали. По избе распространялся мерзкий запах протухшей еды.
Рух удивленно вскинул бровь, подошел ближе и заглянул в горшок. В горле предательски запершило. Из загустевшего, заросшего зеленой плесенью бульона запавшими желтыми буркалами пялилась отрезанная человеческая голова. Кожа сгнила и облезла лохмотьями, оголяя череп и растягивая рот в жуткой ухмылке. Рыжеватые волосы сползли с макушки на висок и перепутались с реденькой бородой.
– Здрасьте, – кивнул Рух и поспешно прикрыл горшок крышкой. Вот оно, печное проклятие в действии. – Не, Никанор, ты как хочешь, а я это варево не буду хлебать.
– Как же это? Как же это? – Никанор тяжело свалился на лавку. – Человека в горшок…
– А чего мясу пропадать? Едой разбрасываться грешно, особенно в наше голодное время, – откликнулся Рух.
– Кто его?
– Да кто угодно, люди знаешь какие – в лицо улыбаются, а за спиной готовят вот такой вот горшок. Ты главное заметь – эти не совсем еще озверели: башку сварили, а жрать не стали, значит, совесть какая-никакая, а есть. Пошли, здесь делать больше нечего.
– А он? – Никанор покосился на горшок.
– Вылови ложкой да схорони.
– Давай ты.
– Ошалел, поп? – фыркнул Рух и вышел в сени.
Никанор выскочил следом, не рискуя остаться с чудо-супчиком наедине. Рух осторожно отворил двери на двор и поморщился. Падалью тянуло явно отсюда. В два крохотных оконца лился тусклый свет, размывая очертания низкого хлева, поилок и деревянных корыт. Гудели мухи, воняло совсем уже гадостно, хоть святых выноси. На полу костенел коровий труп с неестественно вывернутой башкой.
– Ну и запашок, – пробурчал за спиной Никанор.
– Ага, не ладаном пахнет, – согласился Бучила и подошел ближе. Почему-то казалось, что дохлая корова непременно задергается и замычит. Но нет, обошлось. Коровка продолжала пребывать у своего коровьего бога – спокойная, неподвижная, мирная и порядком изгрызенная. По виду животину растерзала стая волков, вспоров пузо и растащив внутренности от стены до стены. Жутко топорщились выломанные и разведенные в стороны ребра. Кто-то пытался добраться до самого сладкого. Рух обратил внимание на многочисленные рваные отметины на шее и опавших боках. В гниющих ранах кишели мелкие белые черви. От запаха слезились глаза.
– Отпевать будешь? – хмуро спросил Бучила.
– Дурак ты, упырь! – Никанор подавил рвотный позыв и ушел, что-то бормоча под нос.
Рух, нисколечко не обидевшись, нашел попа на улице, возле крыльца. Никанор стоял и тупо пялился в дождливую муть. Постояли вместе, слушая замогильный шелест берез.
