Мать рывком вышла из бьющейся в истоме Катерины, проливая густые желтоватые струи на подставленные груди, лица и животы. Анна за эти шальные ночи хорошо узнала этот вкус – сладковатый, дурманящий, пряный, оставляющий на губах приятный осадок с запахом забродивших яблок и прелой листвы. Бабы размазывали семя по обнаженным телам и поили друг дружку из рук. Обессиленная Катерина повалилась ничком и чуть слышно постанывала, роняя крупные слезы. Ее обнимали, целовали и гладили, ласково шептали на ушко. Мать, суровая и прекрасная, возвышалась над ними, покачивая рогами и тихонько ворча. Длинные когтистые пальцы перебирали подвеску, будто пытаясь нащупать утерянный камень. В узких оконцах тьма стала серой. Приближался рассвет.
Анна перевернулась на бок и украдкой слила застывающее тягучее семя в загодя приготовленный туесок, тщательно очистила пальцы о край и слизнула остатки. Сверху прикрыла крышкой и заторопилась домой. Свечи потухали одна за другой, выпуская синие дымные завитки, в полутьме поднимались усталые разморенные бабы, потягивались, пересмеивались, шлепали соседок по задницам.
Анна натянула рубаху, чувствуя, как прохладный лен прилипает к мокрому разгоряченному телу.
– Анна, – из полутьмы выплыла голая Марья и прихватила за руку, – погоди.
– Бежать надо, – виновато улыбнулась Анна, – корову хочу семенем полечить.
– Бес с ней, с коровой, – прошептала Марья и опустила глаза. – Не денется никуда. Ты послушай, я должна тебе рассказать. Прости меня, Анна.
– За что?
– Твой-то, Федька, уж полгода как ходит ко мне, с самого Рождества, – призналась Мария.
– Да ничего, – растерялась Анна. Новость приняла спокойно. Знала, Федор давно шастал по бабам. Смирилась, притерпелась, отгоревала. Если мужику надо, его не удержишь, хоть душу и сердце себе изорви. Хорошо хоть в своей деревне раньше не кобелил, а то сгорела бы со стыда. А теперь, значит, вон оно как…
– Прости меня, прости, – всхлипнула Марья. – Дура я. Он приперся, я отказывалась, а потом не удержалась, думала, дам разок, он и отстанет, ты прости меня, Аня, прости…
– Я не серчаю, – неумело утешила Анна.
– Точно? – удивилась Мария. – Думала, кричать будешь, в космы вцепишься. А мне поделом, я стерплю.
– Ты хорошая, Марья, – Анна погладила соседку по щеке, – я б и раньше простила, а теперь и вовсе до Федьки мне дела нет. Кто он таков? Тля махонькая, не нужен он мне, пущай пропадом пропадет. Мы все сестры отныне, и все у нас общее: и дети, и хозяйство, и мужики. Так велит Великая Мать.
– Истинно так, – благоговейно повторила Мария. – Он следующей ночью обещался прийти, а я прогоню.
– Не надо, – улыбнулась Анна. – Федор жаждет любви, а любовь свята. Пускай приходит, этого хочет Мать.
Они обнялись, а Мать, скрытая в полутьме, с радостью смотрела на них. На миру творилось всякое: умирали с голоду люди, войны стирали с лица земли города, дым от пожаров застилал небеса, а в малую деревеньку Луневку пришла большая любовь, не знающая ни греха, ни условностей, ни преград. Начиналось лето, и будущее казалось безоблачным.
Темный, вымокший до ниточки лес сменился молоденькой березовой порослью, и дорога вынырнула на открытый простор. Саженях в пятистах впереди сквозь сырую завесу хлещущего дождя проступила бревенчатая стена, башни и крыши города, замершего среди слякоти и набежавшей воды.
– Вот он, Ушерск, – доложил Никанор, мокрый и приунывший, в своей дерюге похожий на огромного несчастного воробья.
– Заявимся, а там одни трупаки, – предположил Рух, искренне надеясь, что ошибается и впереди ждут постоялый двор, горячая еда, крепкое пойло и мягкая постель. Он предусмотрительно повязал на лицо серый платок и натянул шляпу поглубже на глаза. Нечего рожей богомерзкой людишек хороших пугать.
– На все воля Божья, – тихонько откликнулся Никанор и подогнал уставшую лошадь. Колеса тарантаса резали слякоть, словно размягченное масло.
Над головой нависла воротная башня с черными гляделками узких бойниц. В приоткрытых створках мелькнуло движение, и навстречу выступил бородатый мужик в шляпе и дождевике, с алебардой в руках. Злой, нахмуренный, но определенно живехонький. Это внушило надежду.
– Кто такие? – спросил воротный страж.
– Настоятель Преображенской церкви села Долматово отец Никанор со спутником, – представился батюшка и распахнул накидку, демонстрируя крест на цепи.
– А-а-а, ясно, – скривился страж. – Проезжай, не задерживай.
Тарантас бодро вкатился в ворота и загрохотал по бревенчатой мостовой.
– Не рады тебе, – поделился наблюдением Рух.
– Со священников въездную пошлину брать воспрещается, вот и не рады, – пояснил Никанор. – Куда мы теперь?
