– Спаси Господи, – ужаснулся Никанор.
– И помилуй, если есть такая возможность, – кивнул Бучила. – Ну, а теперь чем займемся, святый отче? Ниточка наша оборвалась, новой не видно. Может, по бабам?
– А как же жена моя с дочкой? – поднял тяжелый взгляд Никанор.
– Я тебя обнадеживать не хочу, – сказал Рух. – Легче непорочную шлюху сыскать, чем семейство твое, уж извини за сравнение глупое. Ведь сам понимаешь.
– Понимаю, – вздохнул Никанор. – Но как я без них? А если живы они?
– Если бы да кабы, – передразнил Бучила. По-человечески попа было жаль. Бывает ли страшнее для мужика, чем семью потерять? Почувствовать себя бесполезным, беспомощным, жалким? А потом целую вечность терзать себя вопросом: «Почему они умерли, а ты, сука, жив?» Сходить с ума, жить воспоминаниями и мимолетными вспышками ушедшего счастья. Видеть во сне любимые лица, а потом просыпаться в ледяной пустоте и выть, выть, выть на насмешливо скалящуюся в окошко луну… Когда-то Рух прошел все это и сам.
Никанор молчал, уставившись на размокшую грязь; скуфья, надвинутая на лохматые брови, промокла насквозь, дождевая вода ручейками прочертила осунувшееся лицо и с бороды стекала на грудь.
– Ну ладно, чего стоять? – Рух подтолкнул попа к тарантасу. – Обсушиться надо и горяченького пожрать. Постоялый двор сыщем, а там видно будет, утро вечера мудреней.
Никанор безучастно кивнул и вернулся к повозке. Лошадь печально всхрапнула и поплелась по улочкам затихшего городка в промозглую серость усилившегося дождя. Рух к попу больше не лез, зыркая по сторонам и выискивая, кого бы спросить насчет кабака с нормальной едой и постелями без клопов. Как назло, народишко куда-то попрятался, а единственная встреченная баба шарахнулась в сторону и ушлепала в переулок. А еще говорят, в деревнях людишки дикие…
Впереди, сквозь сырость и хмарь, проступил купол церквушки, и Рух уловил монотонный голос. Улочка вывела к храму посреди крохотной площади, и Бучила увидел с десяток людей, мокнущих под дождем. На паперти стоял сухонький старичок в изодранной рясе, потрясал кулаком и вещал, срываясь и захлебываясь от рвения:
– …сатанинское время настало, воистину сатанинское! Дождь губит посевы, грядет глад великий и мор!
– Глад, глад, – прошелестело меж скорченных и промокших фигур.
– А все по грехам нашим! – закричал старичок. – Забыли Господа, отринули Святое писание, запродались дьяволу! Думали, Бог не увидит? Увидит!
– Увидит, увидит, – зашептали люди.
– Попомните, спасутся лишь праведники! – Старик разошелся нешуточно, спутанные седые патлы налипли на перекошенное лицо.
– Пойду послушаю умного человека, – сказал Рух и выпрыгнул из тарантаса. Никанор поплелся следом, скорчив страдальческую мину.
– Узрите свет истинный! – голосил старик. – Бога в сердце пустите, и будете выведены из тьмы! Сатана близко, оглянитесь и узрите его!
Стоящий перед Бучилой оборванец опасливо обернулся.
– Вот он, Сатанаил, только тсс, никому, – подмигнул Рух и указал на молчаливого Никанора.
Оборванец шумно сглотнул и поспешно отвернулся, так и не определившись, кто стоит за спиной.
– И окружил Сатана верных Господу исчадиями со всех сторон! – прокричал старик. – Мавками погаными, лешаками премерзкими, русалками богопротивными, анчутками злобными.
– И упырями треклятыми! – весело крикнул Бучила. На него заоглядывались, зашикали.
– И упырями, – подтвердил старик, опалив Руха слегка безумным взглядом близко посаженных глаз. – Оттого последним детям божиим сплотиться надобно и отразить грядущее пришествие Сатаны!
В ответ раздались жиденькие боевые крики. Бабы бросились целовать сухие пожелтевшие руки. Старик покрестил всех размашисто и колченогой походкой заковылял к церкви.
Рух поморщился из-за полоснувшей от крестного знамения боли и пихнул оборванца в поясницу локтем.
– Во дает дед, а?
– Это не дед, – испуганно отшатнулся мужик. – Это иеромонах Евмений, старец святой, силой великою наделенный.
– Ага, развелось нынче без меры всяких святых, – буркнул Рух и быстро догнал ковыляющего священника. – Отче, постой-ка на разговор.
– Слушаю, сын мой. – Евмений смерил Бучилу пристальным взглядом.
– Мы только в город приехали. – Рух кивнул на Никанора. – Это отец Никанор, а я при нем, грехи тяжкие отмаливаю послушанием и услужением.
– Грех в тебе чую, – согласился иеромонах, – и тьму вижу вокруг тебя, саваном тащишь ее за собой. Исповедаться хочешь?
– Оно тебе надо? – понизил голос Бучила. – Недавно попу одному грехи свои так красочно описал, что он до сих пор с гулящими бабами по вертепам разным блудит. Я чего подошел? Слова твои, отче, в душу запали. А если и правда Сатана близко? Видели мы с отцом Никанором деревни разоренные, мертвецов восставших, души неупокоенные. Ужасу натерпелись, а в Ушерск приехали, и вроде разжали демоны когти.
– То обман, – веско сказал Евмений. – Город одинаково проказой неверия заражен, просто скрыто это от глаз, сердцем надо смотреть. Здесь уже Сатана – в избах, в заборах, в людях сидит. Прячется до поры, сети плетет, а как сплетет, разверзнется под ногами огненный ад.
