В подвале полицейской управы царили холод и сырость. Свет масляной лампы прыгал по кирпичным плесневелым стенам и отражался от низкого, давящего на башку потолка. Хромоногий тюремщик остановился возле кованой решетки, перегородившей коридор, и пропустил их вперед. В темноте крохотной камеры Рух рассмотрел узкие нары с грязным тряпьем, бадейку в углу и перевернутую щербатую миску. Спиной к ним скрючился обнаженный человек с исцарапанной, покрытой свежими ссадинами спиной. Судя по широким бедрам и длинным спутанным волосам, женщина. Тонкая рука дергалась, выводя на стене обломком деревянной ложки знакомый рогатый ромб. Противный скрежет по камню раздражал слух. Шик-шик. Бучила обреченно вздохнул.
– Полина Фомина, – почти шепотом представил Бахметьев. – Любящая мать, примерная жена, богобоязненная и набожная женщина, кормит убогих и обездоленных, славится добротой души и кротостью нрава. Вчера муж ее, Игнат, вернулся домой, поцеловал супругу, отужинал и пошел проведать спящих детей. Обратно вышел седым, обнаружив сыновей шести и десяти лет зарезанными, уложенными в кровати и украшенными цветами и злаками. Полина закатила истерику, плакала и смеялась, совершенно не владея собой. Доставлена для разбирательства как единственная подозреваемая.
– Убила детей? – ужаснулся Никанор.
– Вполне может быть. При обыске под домом нашли нож, завернутый в окровавленный сарафан. Допрос ничего не дал: воет, рычит, несет несусветную чушь.
– С ума сбрендила? – удивился Бучила. – Зарезала детей, уложила в кровати, цветов нарвала, спрятала одежду и нож, с мужем вела себя совершенно естественно, а потом раз, и сломалась. Так не бывает. Если только…
– Если только это уже не она, – закончил Бахметьев за него.
– Одержимая? – с придыханием спросил Никанор.
– Вот вы и скажите.
– А Живляк? – спросил Рух.
– Не пришел, когда звали. Сослался на занятость. Мол, семейные ссоры не по его части. И ведь прав, сукин сын.
– Видел я его занятость, – возразил Рух. – Погодь, хрен с ним, с колдуном, а святошам почему не показали? У вас один Евмений всякую нечисть зрит за версту.
– Рано еще, – поморщился Бахметьев. – Святые отцы больно горячи – город на уши поднимут, начнут бесов искать. Похватают, кто под руку попадет, мне какой с того толк? А если в суматохе крупная рыба уйдет?
– Толково сказываешь для начальника полиции, – согласился Бучила и посмотрел на Никанора. – Попробуешь, отче?
Никанор сосредоточенно молча кивнул.
По знаку Бахметьева тюремщик зазвякал ключами, сыро щелкнул замок, Никанор сделал шаг.
– Осторожно, – предупредил начальник полиции, – дамочка буйная.
– Ничего, с Божьей помощью. – Никанор вошел в камеру. Полина продолжала чертить, оставаясь глуха и слепа. Рух замер в дверях, потеснив Бахметьева и тюремщика, приготовившего толстую палку. На полу среди соломы бурели пятна крови и россыпью валялось нечто мелкое, похожее на осколки птичьих костей.
– Дочь моя, – позвал Никанор и перекрестил голую дрожащую спину. Ничего не произошло. Шик-шик сломанным черенком по стене. Бучила хмыкнул. Неплохое начало, обычно одержимый выдает себя, едва осененный крестом.
– Дочь моя, – повторил Никанор. – Я принес тебе слово Господа нашего, Иисуса Христа.
Рука, в сотый раз очерчивающая ромб, замерла – женщина окаменела, ссутулившись и упершись ладонями в стену. Послышалось сдавленное ворчание, она медленно повернулась, и Никанор непроизвольно шагнул назад. Лицо Полины напоминало страшную маску, на лбу и щеках кровоточили выцарапанные знаки рогатого ромба, символы сбегали на шею, покрывали грудь, живот и бедра до самых колен.
– Отче? – Синие распухшие губы женщины шевельнулись, и Рух понял, что белело на грязном полу. Зубы. Чертова баба вырвала себе зубы. – Худо мне, отче, головушка кружится.
Руки в подтеках свернувшейся крови умоляюще протянулись к Никанору.
– Когда успела суродоваться? – грозно прошипел Бахметьев тюремщику.
– Не могу знать, ваше высокоблагородие, – залепетал тюремщик. – Истинный крест! С утра жрать давал, хороша собою была, меня еще мысли срамные обуяли. Не виноват я…
– Дурак, – отрезал Бахметьев.
– Сыночки не пришли мои, Илюшенька с Феденькой? – Обезображенная женщина с надеждой заглянула Никанору за спину.
– Ждешь сыновей? – спросил Никанор.
– Жду, отче, истомилася вся, – кивнула Полина, облизнув распухшие губы.
– Стало быть, не помнишь ничего?
– Помню, в кроватках сыночков оставила, спать положила. – Полина пошатнулась. – А потом схватили меня, руки выломали, в темницу забросили. А вины на мне нет. Спаси меня, отче.
– Бог спасет, милая. Исповедуйся только, как на духу. Есть ли грехи на тебе?
– Есть, отче. – Женщина сделала два неуверенных шага. – Любить я хотела и любимою быть, тяжкий то грех, а готова стократ нагрешить. Сердце рвется, сама не своя и места не нахожу.
– Бог есть любовь, – мягко сказал Никанор.
– Бог? – Полина замерла в раздумьях. – Ложь это, Бог твой запрещает любить.
