– Мы с колдуном местным общались, – сообщил Рух. – Так он сказал, дескать, благочинно в городе и проблем никаких.
– С колдуном? – Взгляд иеромонаха налился свинцом. – Так если слугу Сатаны про Сатану испросить, будет ли честным ответ?
– Не знаю, – пожал плечами Рух. – Колдуну можно верить, можно не верить, тут дело личное. Но мы по городишку проехали, ничего особенно богомерзкого не увидели.
– А присмотреться надо, тогда правда откроется, – тряхнул куцей бороденкой Евмений. – Не сразу, по капельке малой, и капельки те сольются в бурный ручей. Имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит. Сгнил город изнутри, отрекся от Бога, заполнился слугами Сатаны, променял веру православную на бренный металл и вино. Ибо извнутри, из сердца человеческого, исходят помыслы злые. К людям присмотритесь – ворчат не по-нашему, сборища бесовские устраивают, заклинанья ночами поют. Вот они – капельки.
«Или слабоумие старческое», – отметил про себя Рух, раскланявшись со старцем и увлекая Никанора обратно к тарантасу. Усевшись, сказал:
– М-да, весьма противоречивые сведения. У колдуна все прекрасно, а у святоши прямо сам Сатана здесь сидит.
– А ты как думаешь? – спросил Никанор.
– Варианта два, – без раздумий откликнулся Рух, – или не там ищем, или вляпались мы, братец поп, по самые уши в очередное дерьмо.
В обеденной зале ушерского постоялого двора под названием «Крынка меда» народу было негусто, что Руха только порадовало. У дальней стены, сдвинув лавки, ели похлебку гуртовщики, чуть ближе судачили несколько горожан, да в углу шушукались двое мужчин, предпочитавших оставаться в тени. С кухни тянуло подгоревшим салом и скисшим молоком, под потолком тонкой завесой плыл в волоковые оконца легкий синий дымок.
Бучила с Никанором облюбовали стол подальше от всех и с аппетитом уплетали свиную поджарку с грибами, морковью и луком, запивая снедь неплохим темным пивом местной варки. Священник ел медленно и степенно, вытирая руки о полотенце и выстраивая вокруг тарелки частокол обглоданных ребрышек. Голову Руха переполняли разные сраные мысли. Двое горожан, дюжие плечистые парни, сидящие через три стола от них, то и дело зыркали, обмениваясь двусмысленными фразочками. Явно искали приключений, но Бучиле было плевать – вся затея с помощью Никанору стремительно катилась в тартарары. Убийц не нашли, баб не сыскали, времени море разливанное утекло. Еще день, максимум два, и надо сворачиваться, негоже Заступе село надолго без присмотра всякого оставлять. Чего случись, разом повесят собак: шлялся, ленился, недосмотрел. Слава дурная пойдет, потом не отмоешься. Значит, батюшку придется бросать…
Рух отвлекся, краем глаза уловив движение. Парни встали, с грохотом отодвинув лавки, и вразвалочку пошли прямо к ним. Никанор перестал жевать. Ну, мать твою, спокойно поесть не дадут.
Первый, краснорожий молодец с растрепанными русыми волосами, загадочно улыбался; второй, ростом поменьше, курносый и со свежим фингалом под глазом аж пританцовывал. От обоих разило сивухой. Дверь постоялого двора скрипнула, но Рух на вошедшего внимания не обратил.
– Посмотри-ка, Петро, – осклабился курносый. – Батюшка и монашек, видать.
– Да не, – возразил краснорожий. – Глянь, в кожу одет, знать, не монах. Я тебе, Кузьма, говорил.
– Монах или нет? – спросил курносый, нареченный Кузьмой, пытаясь заглянуть Руху в лицо.
– Не монах. – Бучила откинулся подальше в тень. – Но с Богом познакомить могу, ежели что.
– Смелый, да? – набычился Кузьма и тут же расхохотался. – Я тя не трону, только спор другу я проиграл, думал, монах ты. А раз из-за тебя проиграл, ты и плати. Гони давай полугривенный.
– Ну конечно, о чем разговор? – Рух похлопал себя по карманам. – Вот только мелочи нет, так что ты извини, долг перед дружком срамным местом отработаешь, тебе не в первой.
Курносый оторопело захлопал глазами, дружок по-идиотски зареготал.
– Ты чего сказал?! – Кузьма сжал кулаки и шагнул вперед. Рух обреченно вздохнул. Вот и посидели себе мирно, покушали…
Курносый занес руку для удара, рожа перекосилась, но тут сбоку раздался спокойный уверенный голос:
– Опять буянишь, Кузьма?
– Яков Михалыч? – Кузьма враз стушевался и передумал бить морду Бучиле, благополучно сохранив себе и руку, и жизнь. – Да я ничего, шуткуем мы, Яков Михалыч.
– Пошли вон! Еще раз увижу, в карцер загремите на неделю, авось ума наберетесь, – сказал человек без всякой угрозы. Будто отец посоветовал непутевеньким сыновьям.
– Яков Михалыч, – заканючил Кузьма. Петр низко закланялся, подхватил товарища за плечи и потащил в сторону выхода.
– Вот шалопуты. Я присяду, не против? – Человек мягко улыбнулся и, не дожидаясь разрешения, сел. На вид лет сорок, одет в темно-синий камзол, лицо узкое, заостренное, усики тонкие, щегольские, взгляд как у старой девы, оценивающий и недоверчивый. – Разрешите представиться, Яков Бахметьев, полицмейстер сего уютного городка.
