Бучила, старавшийся контролировать каждое ее движение, подался вперед и все равно не успел. Женщина кошкой бросилась на священника и подмяла его под себя. Нависла сверху, раны на лице лопнули, кровь брызнула Никанору в глаза. Полина с размаху приложила жертву затылком об пол и издала низкое горловое рычание. Рух, бросившийся на помощь, застыл, перехватил Бахметьева и обратился в слух.
– Подавись своим Богом, червяк, – голос Полины напоминал собачье ворчание. – Подавись. Кости к костям, земля к земле, прах в прах, а из праха росток. Все меняется, все течет, кто не видит, тот слеп, кто не внемлет, тот глуп. Десять породят сотню, сотня – тысячу, тысяча – тьму. Новый Бог грядет и новый рассвет. А пред рассветом всегда закат, и закат тот будет кровав.
Полину колотило, с губ полетела желтая пена. Она откинулась назад, бесстыдно выставив грудь, и занесла для удара обломанный черенок.
– Ну хватит, любезная, хватит. – Рух ухватил бабу за шкварник, рывком стащил с Никанора и отбросил к стене. Полина шмякнулась на пол, тут же вскочила в полуприседе и кинулась на него, целя в горло. Бучила врезал сапогом: хрустнули ребра, обезумевшая женщина заскулила и свилась в клубок, подтянув ноги к груди.
– Ты как, отче, жив? – Рух помог Никанору подняться. Поп выглядел целеньким и здоровеньким.
– Жив. – У Никанора тряслись руки и нижняя губа. Он ощупал затылок и сморщился. – Шишка будет с кулак.
– Все во славу Божию, – утешил Рух, выводя Никанора из камеры. – Щеку подставил, вдругорядь к Господу ближе стал, сим победишь.
Грохнула решетка, щелкнул замок.
– Из-за тебя чуть не убили моего ручного попа, – обиженно сообщил Бахметьеву Рух.
– Ты сам ему на помощь не очень спешил, – уличил упыря начальник полиции, – и меня не пустил.
– Мальчик должен сам повзрослеть, – воздел палец Бучила. – Интересно мне было, что скажет детоубийца. Будет рассвет, а перед рассветом закат, а закат тот будет кровав. Звучит как угроза, черт побери. Смекаете?
– Не очень, – признался Бахметьев.
– Не понимаю, – развел руками пришедший в себя Никанор.
– Вот и я не понимаю, – хохотнул Бучила. – Баба херню несет, потому как с башкой у нее дело плохое совсем. Одно точно: не одержима она. Так, отче?
– Так, – подтвердил Никанор. – Ни креста, ни молитв не боится, беса в ней нет.
– Значит, порча, чары злые, проклятие или родственнички сношались, и она изначально такой родилась, – с ходу перечислил возможности Рух. – Разбираться надо, а это долго и скучно, работа как раз для полиции. Одного не пойму – ты только за этим нас в этот говенный подвал затащил?
Бахметьев посмотрел на поскуливающую Полину и сказал:
– Помните захворавшего бургомистра, странные сборища на его подворье, жалобы соседей и установленную слежку? Эта дамочка была замечена среди посещавших усадьбу.
– Думаешь, что-то с той усадьбой не так? – догадался Рух.
– Вот вы и посмотрите, – кивнул, недобро скалясь, начальник полиции.
Ночь упала черной вымокшей тряпкой, затопив притихшие улицы тьмой и отвесными волнами хлещущего дождя. Блекло горели редкие огоньки, слышались собачий хай и глухой перестук колотушек отгоняющих ворье сторожей. Лохматые тучи цеплялись за храмовые кресты, ветер гнул старые ивы к земле. Ни просвета, ни звезд, ни луны, только мрак, лужи без отражений и потоки черной воды. Лучшее, мать его, времечко для поздних прогулок.
– Отожрался на дармовых-то харчах, – просипел Рух, с натугой втащив Никанора на плоскую крышу навеса позади дома ушерского бургомистра. – А как же посты и аскеза?
– Пощусь я, – обиженно засопел Никанор. – Кость у меня толстая, вот и тяжел.
– Ага, рассказывай. – Рух тенью переместился на край и затих, рассматривая обширный, в полста на полста саженей, двор. Под навесом беспокойно похрапывали спящие кони, виднелись повозки, длинные поленницы вдоль забора, пара сараев и баня. Ни людей, ни движения, ни озлобленных псов. Напротив темной громадиной высился двухэтажный рубленый терем с остроконечной крышей и башенками. В окнах ни огонька, дом выглядел пустым и покинутым. Над плечом пыхтел и беспомощно тыкался в темноте Никанор. По уму, попа не надо было с собой тащить – одному сподручней обстряпывать такие дела. А дело нешуточное – ноченькой темной залезть к бургомистру без спроса. За такое в лучшем случае на площади батогами шкуру сдерут. При условии, если судья будет снисходителен и в стелечку пьян. Потому Бахметьев и подрядил на злодейство случайных людей: если поймают, он вроде как тут ни при чем. Сказал, ежели что, он их не знает. Надо было его сразу на клят собачий послать, но уж если взялся за гуж… Да и недопонимание с полицией сейчас ни к чему. Мог Бахметьев и своих дуболомов послать, да что толку? Тут нужен тонкий, деликатный подход. Никанора решил с собой все же взять, мало ли как завертится, авось пригодится поп с молитвами и словом святым.
– Втравил ты, Заступа, меня, – еле слышно пожаловался Никанор. – В епархии прознают, что я аки тать в чужие дома лезу, сана лишат.
– Я тебя силой, что ли, тянул? – окрысился Рух. – Мог бы и не ходить.
– А если жена с дочкой там?
– Вот и узнаешь.
