Они вышли на крыльцо в теплую летнюю ночь: окровавленные, голые и счастливые, с Федькиной башкой на вытянутых руках. В деревне хлопали двери, загорались крохотные огоньки и мелькали размытые тени. Немногочисленные луневские бабы шли к брошенному амбару и несли кровавое подношение, оставляя в избах прошлое и мертвецов. Каждая пожертвовала самое дорогое: сыновей, отцов и мужей. Ведь любовь к Великой нельзя делить больше ни с кем. Не было выбора, не было сомнений, не было размышлений, осталась только всепоглощающая ослепляющая любовь. И Мать ждала их…
На рассвете бабы впряглись в телегу, крытую тканью, и ушли лесной дорогой в сторону соседней деревни Желонки, нести любовь Матери всем женщинам, встреченным на пути.
– Срань, – сплюнул Рух, выйдя из крайней к лесу избы. Противный дождик наконец-то угомонился; серое набрякшее влагой небо чуть просветлело. До Луневки доехали без приключений, миновав опустевшие Долматово и Желонку, вновь пройдя кровавую дорогу в обратную сторону. Единственное, на отворотке с тракта повстречали заложного. Оживший мертвяк стоял у обочины и бился дурной башкой о сосну. Судя по промятому черепу, сосна уверенно побеждала в этой упорной, но неравной борьбе. Бучила несчастного пожалел и прибил – неча шастать и на деревья ни в чем не повинные нападать. Звонок был тревожный, но хотелось верить в удачу. Ага, как же, хер там бывал.
Луневка встретила умиротворением, спокойствием и благостной тишиной. А кому буянить, если не осталось ни единой души? Самые паскудные ожидания целиком и полностью оправдались. Вся деревня – пяток домишек, сараюхи и колодец, обнесенные старым, почерневшим от времени тыном. В избах беспорядок и засохшая кровь. Мертвец сыскался один – порядочно подгнивший мужик без головы. В кровати умер и голым. Как ни погляди, завидная смерть. Голову не нашли, да особо и не искали. Какой теперь с нее толк? Никанор под кровать заглянул, и на этом поиски кончились. Остальные погибшие – а судя по кровавым подтекам, было их не больше десятка – давно поднялись и ушлепали по своим мертвячьим делам. Тот дурачок на повороте из них, наверно, и был.
– Ну чего? – спросил Никанор, настороженно зыркающий по сторонам.
– Ничего, – хмыкнул Рух. – Ничего хорошего, братец мой поп. Тут сраным начальником полиции не надобно быть, чтоб понять – все наши беды отсюда идут. Где-то тут корень зла, рядом совсем. Деревенька на отшибе, другого жилья рядом нет, местечко укромное: вокруг только лешие шишки из задницы достают. Тварь схарчила местных и дальше известной дорожкой пошла, подъедая деревни и села одно за другим, пока в Ушерск не дошла.
– Что за тварь? – затаил дыхание Никанор.
– Злобная, не умеющая себя вести и ужасно паскудная, – отозвался Бучила. – Точно пока не скажу, может, вид какой новый, даст бог, открытье научное сделаем. Я ее условно Баботыром зову. Потом, конечно, нормальное название придумаем, на латыни, как полагается. Мразотикус обыкновеникус, например.
– Почему Баботыром? – не понял священник.
– А не очевидно? Два и два до сих пор не сложил? Во всех случаях одно и то же всегда: мужики убиты от мала до велика, бабы пропали. Скотина эта бабам в головы лезет, может, чары накладывает, может, еще как, но к покорности приводит и подчиняет.
– Значит, и моих забрала, – ахнул Никанор.
– И твоих, – подтвердил Рух. – Да ты и сам в доме бургомистра видал. Все пропавшие бабы там, башку на отсечение даю. Зачем и с какой целью, говорю сразу – не ведаю. Да и не важно это. Сейчас нужно выяснить, что за тварь, чем живет и как ей гузно разорвать.
– Легко сказать, – фыркнул Никанор. – И как выяснишь?
– Всему вас, святош, надо учить, – вздохнул Рух. – Привыкли, что в Писании истину вам на блюдечке подают, а жизнь-то на самом деле штука сложная и заковыристая, и никаких прямых ответов в ней нет. Только личное постижение, дорогой ты мой человек, только личное. Пробы и ошибки. Вот сейчас и будем ошибаться и пробовать. Ну, или нас будут. Дуй-ка за мной.
И Бучила, весело насвистывая, направился в сторону притаившегося за околицей черного леса. Опыт подсказывал: если кругом людей нет, срань всякую надо в чаще искать. Попер напрямик, через поле, под ногами хлюпала размокшая жижа, ржаные росточки, слабые и безжизненные, втаптывались в рыжую грязь. М-да, если Господь прореху в небе не залатает, пропадет урожай, сгниет на корню. На скудной новгородской земле и без того изобилия нет, а не уродится хлеб – считай, можно ложиться и помирать. Уже к зиме, как подъедят жалкие крохи, в ворота сел, городишек и деревень постучится голод, собирая обильную жатву из человеческих душ. На долгом Руховом веку большой голод случался три раза, и перед глазами вновь и вновь вставали исхудавшие до костей мертвецы, зарево пожаров и матери, продающие детей за пригоршню овса.
Бучила перевалил за пригорок и остановился. Чуть ниже, за краем поля, на зеленой лужайке, спускавшейся к неширокой реке, стояла корова, опустив морду в траву, подфыркивая и аппетитно жуя.
– Корова, – изумился плетущийся следом отец Никанор.
