В дверь ударили чем-то тяжелым и острым, скорее всего, колуном. Толстая доска с хрустом треснула, трещина зазмеилась к засову. Ждать продолжения смысла особого не было, Рух огляделся, примерился и ударом ноги выбил закрытые ставни. В черную дыру ворвался свежий ночной воздух.
– Лезь, – окрысился на Никанора Бучила.
– Супруга там и дочка, – проскулил Никанор. Дверь трещала, гнулась и плевалась щепой.
– Я те щас покажу супругу! – Рух толкнул попа к распахнутому окну. – Сдохнуть решил?
– А он? – Никанор ткнул в бургомистра.
– С ним не уйдем. Клятуй отсюда.
Никанор охнул, неуклюже вскарабкался на подоконник и растворился в ночи. Шмякнулось, словно упал мешок с требухой. Ничего, первый этаж, переживет.
Дверь раскололась, в трещине застрял и задергался ржавый топор. Дожидаться радостной встречи явно не стоило. Рух пальнул в дверь из пистоля, глотнул едкого порохового дыма и рыбкой вывалился на улицу. Упал неуклюже, боком, тут же вскочил и потянул Никанора к ограде.
– Бегом!
– Жена там, жена, – уперся поп.
Рух хотел уже бросить дурного попа – пущай подыхает, – но сдержался и едва слышно признался:
– Там, в доме, я тоже слышал жену.
– Жену? – поперхнулся Никанор.
– Жену. Вот как тебя сейчас слышу: звала, манила, а я, дурак, чуть не пошел.
– А чего не пошел?
– Вспомнил.
– Что вспомнил?
– Что она умерла пятьдесят три года назад, – сдерживая рвущийся из груди вой, сказал Рух и потащил внезапно обмякшего Никанора в леденящую никнущую под дождем темноту.
Водку пил, словно воду, отфыркиваясь и проливая на грудь. Его еще немного потрясывало, то ли от холода, то ли от пережитого в проклятом доме. Зубы дробно приклацывали о горлышко бутыля. В голове наконец приятно зашумело, комок льда вместо сердца чуть отошел. Рух грохнул посудину на стол, едва не опрокинув горящую лампу, уставился на Бахметьева и глухо сказал:
– Сучара ты, каких поискать.
– Работа такая, – пожал плечами Бахметьев. – Заметь, я вас силой туда не тащил.
– Ага, не тащил. – Бучила мельком глянул на Никанора. Поп скорчился на лавке в темном углу, похожий на вымокшую ободранную ворону. – Мы ведь могли и не выбраться.
– На все воля Божья, – воздел очи к потолку полицейский. – Но ведь выбрались. Тогда о чем разговор?
– Ни о чем. – Рух повалился на стул.
– Настолько плохо?
– И даже хуже того. В доме скверна, а какая – не чую. Хотел пощупать за вымя, да не срослось, ноги едва унесли. Ждало оно нас, в мыслях копалось и в душе, у кого она есть. Одно ясно: затаилось пока, копит силы и ждет. Голову Никанорову на отсеченье даю, корни этого дерьма из Желонки и Долматова идут. Одной кровавой ниткой повязаны.
– А бургомистр? – напрягся Бахметьев.
– Болеет, – подтвердил Рух. – К кровати привязан, не сегодня-завтра помрет. Спасать там уже некого. Поднимай своих, окружайте усадьбу и поджигайте. Город спасешь только огнем.
– Нет! Не бывать тому! – вскинулся Никанор. – Люди там, жена моя, Настасья, и Степанидушка дочка, и много еще. Они не виноваты ни в чем! Дьявол их совратил. Сжигать теперь всех? Ты послушай, Заступа, себя.
– А я не судья в виновностях разбираться, – огрызнулся Бучила. – Я пепел люблю, от него вредности никакой. Фьють, ветерком развеялся, и красота, можно репу сажать. Знаешь, какая репа на пепле растет?
– Нельзя так, – захрипел Никанор. – Люди живые. Бог не простит.
– Сжигать никого мы не будем, – неожиданно поддержал попа начальник полиции. – По крайней мере, пока. Если я по первому подозрению начну дома с жильцами палить, долго на своем месте не усижу.
– У меня не подозрения, а уверенность, – буркнул Рух. – Никанор подтвердит.
– Ничего я не видел, – буркнул святой отец.
– Вы, блядь, сговорились, что ли?! – ахнул Бучила.
– Я тебе верю, – смежил веки Бахметьев. – Ты в своем деле дока, сказал, скверна, значит, скверна и есть. Но для других без доказательств это пустые слова. Уверенностью сыт не будешь.
– Ты полиция, ты и доказывай, – устало сказал Рух. – С обыском к бургомистру нагряньте, посмотрим, сколько из вас своим ходом обратно уйдет. Одно точно – чем больше тянете, тем хуже для вас. Скверна будет с каждым днем сильней и сильней. Хочешь город потерять – собирай доказательства. Мое дело – предупредить.
– И мыслей нет, что там сидит?
– Никаких, – признался Бучила. – Судя по тому, какие фокусы выкидывает, сильный колдун, вашему Живляку не чета. Теперь понятно, чего он так скоро из города засобирался по важным делам. Шкуру свою жирную бережет. Шутка ли, мне – вурдалаку не из последних – в башку, как шлюхе под юбку, залез. В мыслишках покопался, слабость нашел и едва не обратил ее против меня. Я такого прежде и не упомню. Кто бы там ни был, он силен, он зол, и он голоден. И не в том, что хочет каши горшок, совсем нет. Ему нужна кровь. И скоро она прольется рекой.
– Понял, – задумчиво кивнул Бахметьев. – Но должен быть другой путь. Без сжигания.
