– Не любишь огонь? Ну-ну, – Рух невесело хмыкнул. С поджогом он, конечно, поторопился. После блядства в бургомистровом доме просто еще не остыл. Когда задницу еле спасешь, всегда, знаете ли, все и всех хочется сжечь и развеять золу. На душе тогда становится краше и спокойней. Но сейчас, как поотпых, мысли лезли другие. Никанор, хоть поп и дурак, а помочь ему надо. Да есть и свой интерес: очень уж захотелось – прямо спасу никакого нет – выяснить, что за сука засела в городе. Пламя, оно, конечно, проблему решит, но надолго ли, вот в чем вопрос. Это как у одуванчиков бошки срубить и надеяться по глупости, что больше не нарастут. А потом выйти на крыльцо и долго и красочно материться на все такое желтенькое вокруг. Нет, тут надо с корнем драть, а где они, корни? Надо искать.
– Карта окрестностей ваших задрипанных есть? – спросил он.
– Найдем. – Бахметьев разворошил кипу бумаг и расстелил на столе потрепанную и местами прожженную карту.
Рух пригляделся, клоня голову, словно собака, из стороны в сторону, и черным ногтем уверенно отмерил линию Ушерск – Желонка – Долматово. Задумался. Начальная точка, по идее, Желонка, вроде как оттуда все и пошло. Следом Долматово и далее в город. Все понятно и просто. Бучила зябко поежился. А откуда такая уверенность? Потому что ты так решил? А если нет, что тогда? Если Желонка не первая? Может, Долматово? Он совершенно запутался в вымерших деревушках. И другие варианты даже не рассмотрел, поленился, ноги решил поберечь. А надо было осмотреться да людей поспрошать. Поспешил, как есть поспешил. Бучила склонился над картой. Вот, чуть севернее Долматова, Прокудинка, деревня богобоязненных мужиков-мародеров. Она отпадает, никаких там тебе опустошений и странных убийств. Дальше по тракту нет ничего до самого Бежецка, сплошные чащобы, зато в верстах четырех к восходу от Желонки затраханной, в стороне от дорог, Рух увидел на карте еще одну деревеньку: крохотную, едва различимую, притулившуюся на краю необъятных болот и лесов.
– Это чего? – спросил он Бахметьева. – Чернила стерлись, не разгляжу.
Бахметьев потеснил Руха плечом, пригляделся и наморщил лоб.
– Ламе… Луке… понятия не имею.
– А еще начальник полиции.
– Начальник полиции не обязан каждую деревню засратую знать, – огрызнулся Бахметьев.
Никанор черной тенью навис над столом, нахмурил кустистые брови и тихо сказал:
– Я знаю. Это Луневка.
С самого утра Федор ходил сам не свой, Анна диву давалась. Тихенький, услужливый, плохого слова и того не сказал. Наколол дров, натаскал в баню воды, дыру в палисаднике безропотно починил. Похлебал щей без аппетита и до сумерек мыкался по избе и двору. Места не находил. Анна, занятая работой, изредка видела, как муж накрепко прилипает взглядом к соседской избе. Котом на сметану смотрел. Как солнце начало клониться в закат, зашел в дом, обмахнул веником чеботы и сказал, не глядя в глаза:
– Я это, на рыбалку ночную уйду. Дед Митяй давеча щучишек ведро наудил, говорит, так, суки зубастые, и кишат.
– Сходи, Феденька, сходи, – расплылась Анна улыбкой. – Рыбки-то давно не было. А я муки у Марьи займу, напеку расстегаев. Или сам займи, вдруг Марью увидишь.
– Марью увижу? – Федор утробно сглотнул. – Это вряд ли. И не связывайся с ней, жадная она, могет муки и не дать.
– Могет не дать, а могет и дать. – Анна невинно потупила глаза. – Я тут слыхала, дает Марья, ежели хорошо попросить.
– Ты, Анна, чего? – поперхнулся Федор.
– Про муку я, миленький, про муку, – затараторила Анна, проклиная себя мысленно за несдержанность языка. – Ты не слушай меня, я баба глупая-неразумная, мелю несуразицу всякую. Ступай по рыбалку, кормилец, ступай. Утром придешь?
– Утром. И к Марье не ходи, я муки у деда Митяя займу, у него, прощелыги старого, мука точно есть. – Федор шагнул и неуклюже обнял жену. – Жди, с уловом приду.
Анна прильнула к мужу всем телом, крепко прижалась к груди, вдыхая знакомый запах крепкого пота, и поняла, что не чувствует ничего. Что-то изменилось в Анне, умерло, а может, и народилось, кто его разберет. Отпускала мужа к любовнице с легким сердцем. Ушел и ушел. Если чужой любви перечить, свою-то разве найдешь?
