Головка спящего Ермека покачивается в такт шагам Марзии. Не желая появляться в ауле в жалком виде бедной родственницы, она надела вязаную красную кофту из чистой шерсти. Теперь она просто задыхалась от жары. Тяжелая черная сумка оттянула ей руки. В ней гостинцы родным и пеленки Ермекжана. Матери Марзия купила зеленого плюша на широкое платье, свою женге[1] Фатимат она решила порадовать большим цветастым платком, отцу же выбрала круглую ондатровую шапку с верхом из малинового бархата. Настоящий казахский борик. Такие редкости иногда бывают в автолавке Нартаса.
Жажда высушила ее губы цвета вишни. Заныла, затосковала грудь, переполненная молоком. Прошло довольно много времени с тех пор, как она кормила сына в последний раз, а Ермек все не просыпается, укачанный дорожной тряской. Что она будет делать без своего маленького батыра? Его-то найдут чем накормить, хоть кобыльим молоком, да напоят, а каково ей, бедной, если вот так будет ныть грудь, тугая от молока…
Она почувствовала, что вся горит. Щеки у нее пылали, пот заливал глаза, руки одеревенели, и ноги словно свинцом налились. А солнце палит, и дорога по-прежнему пустынна, и конца-краю ей не видать…
Марзия остановилась, уронила на землю сумку, осторожно опустила на траву Ермека, вздохнула и огляделась. Знакомые места. Здесь она когда-то девочкой пасла ягнят и козлят. Хорошие были деньки! Счастливые! Разве можно было подумать тогда, что будет она брести домой с ребенком на руках и тоской в сердце?
Она расстегнула кофту, перевязала на голове платок, приложила прохладные ладони к щекам. Жарко. Только теперь она заметила, что от тракта вдоль проселочной дороги в аул тянется вереница телеграфных столбов. Значит, в ауле есть телефон, подумала она. На проводах важно восседали красивые птицы. В детстве они называли их синегалками — за расписное, яркоцветное перо. Она вспомнила чудесные истории о синегалках, которые пересказывались и сочинялись детворой, и к горлу подкатил комок. Марзии стало до слез жалко себя, ушедшего детства, несбывшихся мечтаний. Но она тут же прогнала ненужные мысли. Подняла сладко спящего малыша, сумку и решительно зашагала дальше.
Все и в жизни, и в природе распределяется равномерно — хорошее и плохое. Что с того, что ей пришлось покинуть аул, отцовский дом? Чем счастливее ее оставшиеся сверстницы? У всех свои радости, свои горести. Вот синегалки. Красивее птицы она не видела, но вся ее красота пропадает, когда синегалка подает голос. Словно тоненькая, изящная женщина вдруг заговаривает прокуренным, сиплым мужским голосом. А соловей? Невзрачная серенькая птаха и чарующей силы и красоты голос…
За спиной вдруг застрочил трактор. Она оглянулась и увидела «Беларусь» с прицепом, доверху заваленным сеном. Человек в кабине показался ей знакомым. Марзия подосадовала: только встреч со знакомыми ей сейчас и не хватало. По усилившемуся реву двигателя она поняла, что трактор пошел быстрее.
Эх, не о таком возвращении мечтала Марзия. Думала она приехать в гости в аул вместе с Адилем. Часто представляла, как подкатит прямо к дому в быстром такси. И вот они выходят из такси… Хотя нет, зачем же такси, когда у них будет собственная «Волга», новая, голубая, сверкающая… Выйдут они из своей машины, а тут мама выбежит из дома, узнает дочь и кликнет мужа:
— Ой-бай! Отец! Дочка приехала! Что же ты лежишь?!
Отец захочет поначалу рассердиться, но не сможет: зашаркает к ней вдруг ослабшими ногами и прижмет ее голову к своей груди.
— О, Марзияш, милая! Видно, даровал нам аллах день, вот и свиделись.
А потом соберутся родичи с нижней улицы.
Отец уже все простил. Он отказался от страшного проклятия, которым наказал дочь: «Без моего согласия и благословения перешагнула ты, бесстыжая, порог чужого дома. Пусть глаза мои вытекут, если еще раз увидят твое лицо! Прочь с моих глаз!»
Родственники, те, что не дадут, когда у тебя нет, и не могут видеть, когда у тебя есть, скажут:
— Зажглась ее звезда, слава аллаху! А муж у нее какой красивый! Видно, из хорошей семьи…
Скажут и порадуются. Позавидуют и позлословят. И сердце отца наполнится гордостью, и он, понимая, чего ждут от него родичи, щедрым голосом прикажет единственному своему сыну Жадигеру:
— Приведи-ка из стада большую черную овцу! Если не в честь дочери и зятя резать, то уж не на поминках ли отца собираешься ее съесть?!
Вот о каком светлом и торжественном возвращении мечтала Марзия! А что получилось? Бредет она по знакомой дороге туда, где никто ее не ждет, никто не обрадуется ее появлению. Лицо ее пышет жаром от ходьбы и от стыда. Даже кустики таволги, кажется, смотрят на нее с укоризной. Ощетинились недовольные колючки, царапают ей сердце. Шелестящий, язвительный смех растет над дорогой. Тихо хохочут травы.
Тяжело было Марзии решиться на такой шаг. Но она уже со всем смирилась. Все одно. На чужой рот замок не повесишь. Лишь бы мать с отцом не оттолкнули. Говорят же, что чужой не пожалеет, свой не убьет. Своего бей — не уйдет, чужого привяжи — не останется…