Старик почернел от гнева, но сдержался. Правда была в злых словах байбише. А когда встает перед тобой правда, гордость приходится сложить к ее ногам и покорно надеть себе на шею терновый венок вины.
— Э-эх, баба! Укусила-таки! Ну-у! — прервал проклятия байбише старик. — Правильно сказано: «Выше порога горы нет, хуже дурной бабы врага нет…»
Замолчал отец. Согнулся прямой и гордый стан его, опустились плечи. Окаменел старик, прислушиваясь к сердцу. Смотрела Марзия, как мелко трясется его бородка. Много в ней серебра. А серебро — это непролившиеся слезы. Застыла дочь в безмолвном отчаянии. Ни слова больше не сказала и мать. Только плач ребенка в соседней комнате нарушал тишину. Нет ему дела до ссор и обид, до горя и страданий, ему нужна грудь.
Посмотрела невестка Фатимат на стариков, на молодую мать, вышла к Ермеку, взяла его на руки, распеленала, вымыла, завернула в сухие пеленки, положила на руки Марзии, сказала ласково:
— Хорошего парня родила, молодец. Покорми его, насладись материнством…
Марзия прошла в комнату, которая в девичестве принадлежала ей. Проголодавшийся малыш жадно ухватился беззубым ротиком за сосок, зачмокал, затих. Марзия с горечью смотрела на него. «В последний раз сосешь ты материнскую грудь, мой сын, — думала она. — Рано приходится отнимать тебя от груди, да нет другого выхода. Пей, маленький, вдоволь, пей, насыщайся…»
Она осмотрелась. В комнате почти ничего не изменилось со времени ее отъезда. Счастливая пора — ее жизнь в этой комнате. Когда Марзия была маленькой, родители ее жили в мазанке, похожей на хурджун: посередине сени, слева комната-мешок, справа комната-мешок. Однажды, когда ей было лет двенадцать-тринадцать, отец сказал:
— Раньше говорили: казах разбогатеет — женится, узбек разбогатеет — строится. Возьмем пример с узбека, построим себе настоящий дом.
Так появился этот дом. Отец выбрал место у подножья горы, перед самым входом в ущелье. Между улицей и домом оказался лесистый овраг, по дну которого бежал ручей, а на берегу его росли ивы и смотрелись в воду. Заневестившаяся Марзия сидела в своей комнатке, готовилась к выпускным экзаменам и мечтала, слушая журчанье ручья, пение птиц. Яблони засовывали к ней цветущие ветви, солнце играло на оконных стеклах, а вечерами под окном пели соловьи и бродили джигиты, слишком знакомые, чтобы привлечь внимание Марзии. Был среди них и болтун Каражан, самый нахальный из всех. У него хватит наглости в самом деле явиться вечером в дом, к ней на свидание…
Марзия уложила спящего сына. Как он похож на своего отца, на Адиля, красивого и безвольного Адиля! Когда она поняла, что Адиль не перестанет пить и погубит ее и сына, она и решилась вернуться домой… Темно на душе, будущее неясно, старики опечалены. Ходят с опущенными глазами. Вислобрюхая Рысты и та будет теперь презрительно кривить губы. А те джигиты, которые не смели на Марзию глаза поднять, начнут заигрывать с ней, с разводкой. Каражан свои гнусные мысли уже успел по дороге высказать. Нет, нельзя Марзии оставаться в ауле! Невозможно! Надо уехать подальше, чтобы уши близких не слышали о ней, глаза родных не видели…
Марзия вышла к родителям. Отец задумчиво сидел в углу. Мать молилась. Марзия сказала, что до рассвета должна уйти, чтобы поспеть на самый первый автобус, следующий в Нартас. Родители расстроились еще больше.
— Пожила ты вдали от дома — одно горе нашла. Может, довольно счастья искать? Разводки дома сидят и старые девы, и никто из них еще не умер от этого. Забудется все, останься дома, дочка, — сказала мать.
— Остаться, чтобы стать вечным посмешищем для таких дураков, как Каражан? — ответила Марзия. — Нет-нет! Не надо обо мне беспокоиться, я найду ту землю, которая примет меня…
Было решено, что Ермек останется у стариков. Будет Марзия приезжать к ним каждую неделю по выходным дням.
Вечером Марзия смазала грудь красным перцем. Проголодавшийся Ермек ухватил сосок губами и тут же с криком отвалился от материнской груди. Зашелся в плаче.
— Вот она какая, жизнь наша, — вздохнула Марзия, обращаясь к сыну, как ко взрослому. — Будешь сладким — проглотят, станешь горьким — выплюнут.
Малыш перестал плакать и внимательно посмотрел на мать, словно понимал ее и боялся пропустить слово.
— Забудешь, что такое материнская грудь. И руки мои забудешь. Теперь тебя на руки будет брать дед, бабушка на спине носить, а тетя Фатимат ласкать и воспитывать. Слушайся их, не капризничай. Я буду к тебе приезжать по выходным дням. Будешь умницей, мой Ермек?
Ермек беззубо улыбнулся, и на сердце у Марзии просветлело, чтобы тут же затуманиться.
вспомнила Марзия слова народной песни. Страшно представить себе такое будущее. «Не забывай мать, Ермек, мой ягненочек, не расти жестоким, не становись равнодушным…»
Фатимат принесла свежего кобыльего молока, и Марзия сама впервые напоила сыночка не своим, чужим молоком.