Валера приблизился к Аделаиде почти вплотную, взял одной рукой за талию, но женщина, будто очнувшись, шагнула назад, высвободила руку, пробормотав извиняющимся тоном:
– Мне на работу, Егор. У нас на этот счет строго, так что вы уж…
– Я вас буду ждать! – повторил Валера с чувством.
Проводив Аделаиду до двери и еще раз поцеловав ее руку, он закрыл дверь и некоторое время стоял в раздумье, слыша, как цокают, затихая, каблуки по ступенькам лестничных маршей. Затем убрал со стола, помыл в раковине посуду холодной водой и, вернувшись к столу, стал записывать в большой блокнот все, что с ним приключилось, начиная с раннего утра, когда он сел в электричку.
Три дня, оговоренные Нескиным, миновали, и он отбыл из Угорска по своим делам. Перед отъездом долго обсуждал с Осевкиным положение на комбинате и возможные варианты его развития, а так же способы сокрытия доходов и увода денег за рубежи «любимой родины», упоминание о которой обрастало слышимыми и почти зримыми кавычками. Если экономические проблемы были решены довольно быстро и без излишних споров, то Нескину с большим трудом удалось уговорить Осевкина не принимать никаких мер и даже не искать никого, кто мог быть причастен к писанию провокационных лозунгов.
– Крайние меры лишь подольют масла в огонь и неизвестно, куда приведут, – говорил Нескин своим убедительным голосом, потирая то свой вечно шершавый подбородок, то дергая себя за угреватый нос. – А так, Сева, все заглохнет само собой, будто и не было. Поверь мне на слово. Особенно в том случае, если ты выдашь им зарплату. Пусть не всю сразу, а по частям. Заправилы, устроившие акцию, воспримут выдачу зарплаты как свою победу и на какое-то время будут поглощены тем, как эти деньги потратить. А те, кто попытается давить на хозяина и дирекцию ФУКа дальше, окажутся в изоляции и выдадут себя с головой. Но трогать их не стоит даже в этом случае. Надо проявить христианское терпение и снисхождение к заблудшим овцам, ибо худой мир лучше доброй ссоры, – закончил свое напутствие Нескин и даже соединил молитвенно пальцы рук, но тут же опомнился под неподвижным взглядом Осевкина и снова дернул себя за нос.
Осевкин слушал бывшего своего наставника и пытался понять, серьезно тот говорит все эти вроде бы правильные слова, похожие в то же время на те, которыми сыплют балаганные юмористы, или за этими словами стоит что-то еще, что он, Осевкин, не заметил или не понял в бесконечном потоке слов, извергаемых с экранов телевизоров политиками всех рангов и направлений. Дождавшись, когда Нескин иссяк, Осевкин вскинул голову и заговорил сам, тщательно подбирая слова:
– Может, ты и прав, Арончик, но, как нас с тобой учили на юрфаке, преступник должен сидеть в тюрьме. Так вот, мы с тобой когда-то сами были преступниками… во всяком случае с точки зрения той власти. Теперь мы – честные бизнесмены. Теперь преступники те, кто хочет подорвать основы существующего строя. Мне этот строй нравится. Пока. Роли поменялись, Арончик. Теперь эти должны сидеть в тюрьме. Или ты мыслишь иначе?
– Но ты согласен, что твои работники заработали деньги, которые ты им не платишь?
– Согласен, но лишь отчасти.
– Вот и они правы со своей стороны тоже отчасти. Если же исходить из буквы закона, то их часть перевешивает твою. Заткни им глотку хотя бы частью зарплаты – и все успокоится.
– Черт с тобой, Арончик! – согласился Осевкин после долгой борьбы с самим собой. – Пусть будет по-твоему. А там поглядим.
Может быть, Осевкин и не внял бы этим наставлениям своего партнера, если бы о том же самом и почти теми же словами не говорил с ним накануне мэр Угорска Чебаков, глядя на возникшую проблему со своей колокольни:
– Это, Сеня, дело сугубо политическое, его к уголовщине не пришьешь, – вещал он, вышагивая по кабинету Осевкина вдоль стола, заложив руки за спину. – Я проконсультировался со знающими людьми, – произнес он, вознеся глаза к потолку. – Так вот, эти люди настоятельно посоветовали мне прикрыть это дело без шума. Я, разумеется, не сказал им, чем вызван конфликт, но они умные, сами догадались. Опять же – выборы на носу. Прошлые выборы прошли достаточно успешно, хотя оппозиция предъявляла нам притензии по части подтасовок. Но раз на раз не приходится, Сева. Могут прислать к нам европейских наблюдателей, с этими сладить будет труднее. Да и народ может не пойти, проигнорировать, так сказать, проголосовать ногами. Нам это надо? Делай выводы, Сеня. Делай выводы, – закончил Чебаков трагическим голосом.
И Осевкину пришлось выводы сделать. Да и собственный опыт, как и опыт других, и те знания, что он получил на юрфаке, говорили ему о том же: народ – это такая сволочь, что он спит-спит, терпит-терпит, а потом вдруг очнется и давай крушить все и всех подряд. Тюремный и лагерный опыт в этом смысле кое-чему Осевкина научил тоже. Однажды нечто подобное случилось на лесоповале, но он запомнил этот случай на всю жизнь.
