Буряк и Лиса ждали Осевкина в условленном месте. Оба курили, сплевывая в открытые окна машины. Оба в больших темных очках. Осевкин велел остановиться шагах в десяти от них, вылез из машины, прошел разделяющее их расстояние, открыл заднюю дверцу, плюхнулся на сидение, произнес:
– Здорово!
– Привет, Студент, – откликнулся Буряк, повернувшись к Осевкину и протягивая ему руку.
Осевкин тиснул его пальцы, задержал в своих, другой рукой снял с Буряка очки, полюбовался на его шрам, прикрытый телесного цвета лейкопластырем, качнул головой, вернул очки на место. В зеркало он встретился с внимательно-насмешливыми глазами Лисы.
– Чего лыбишься?
– Да так, – лениво ответила та. – Как вспомню, каким ты был, и погляжу, каким стал, так прямо олегарх да и только.
– Сядешь на мое место, сама такой станешь, – проворчал Осевкин, будто ему поперек горла его нынешнее положение. – С волками жить, по-волчьи выть, – добавил он для пущей убедительности.
– Мне и на своем месте хорошо, – обрезала Лиса и, сложив руки на баранке, уткнулась в них подбородком.
Если кого и побаивался Осевкин всегда, то есть с тех пор, как познакомился с нею, так вот эту женщину, в миру Ангелину Вениаминовну Сенькину, среди воров и аферистов известную по кличке Лиса. Ее черные и какие-то будто бы бездонные, слегка раскосые глаза притягивали к себе неведомой силой, покоряли и заставляли говорить совсем не то, что думаешь и надо говорить в том или ином случае, и делать то, что хотела эта женщина. Сенькина закончила четыре курса мединститута по специальности психотерапия, но погорела на изымании денег у простодушных и доверчивых стариков и старух, прикидываясь то работницей собеса, то врачом, навещающим своих подопечных, то еще кем-нибудь, и под этим видом втиралась в доверие, вызнавала, где, что и сколько хранят ее «пациенты» на черный день. И сами же они отдавали ей деньги и ценности, при этом еще и благодарили за проявленное к ним внимание. Но однажды она нарвалась на человека, который обладал не меньшими способностями, и погорела. Ей дали не так уж много: всего четыре года. С тех пор она вела себя крайне осторожно и, прежде чем отправиться на «дело», старалась вызнать все о «клиенте», и только лишь в том случае, если была уверена, что все пройдет благополучно.– Ладно, – оборвал Осевкин. – Потрепались и будет. О чем базар?
– Мы засекли одного фраера из Москвы. Ходил по городу, вынюхивал, выспрашивал. Потом направился в мэрию. Оттуда вышел с мэром. Похоже – журналюга. Молодой, скорее всего, начинающий. Ходит с сумкой и все время в ней ковыряется. Может, там камера, может, еще что.
– В редакцию нашей газеты заходил? – быстро спросил Осевкин.
– Нет, не заходил. Но нас он засек.
Осевкин уставился неподвижным взглядом на Буряка, требуя разъяснений.
– Тебе он нужен? Мы подумали, что если он напугается, то умотает в Москву – одной заботой меньше, если нет… тебе решать, что делать дальше.
– Какие у вас планы?
– Это насчет чего?
– Вообще.
– Ну ты даешь, Студент! Планы – это по твоей части. Как скажешь, так и будем решать.
– Есть идея, – подумав, произнес Осевкин, снова глянув в зеркало и встретившись с равнодушными глазами Лисы, будто притаившимися в своих норках. – Хочу, Лиса, использовать твои таланты. Хотелось бы узнать, что думают мои работнички. Еще лучше – кто из них заварил эту кашу.
Лиса пожала плечами, не отрывая подбородка от сложенных на руле рук.
– Как скажите, шеф, – произнесла с неизменной усмешкой.
– Уже сказал, – проскрипел Осевкин, открыл дверцу и выставил ногу наружу.
– А если нас узнает тот пацан, что бросил камень в Буряка? Или тот, которого отпустил твой человек? – остановила его вопросом Лиса.
– А ты сделай так, чтобы не узнали, – отрезал Осевкин. – Не мне тебя учить.
– А что с журналюгой делать? – вставил свое Буряк.
– Пока ничего, – ответил Осевкин, не оборачиваясь, и полез из машины.
Личный телохранитель Осевкина по кличке Колун, почти двухметрового роста плечистый мужчина лет сорока, с мощной короткой шеей, маленькой, наголо обритой головой, зато с ладоными, похожими на совковую лопату, шевельнулся на переднем сидении, спросил:
– Куда поедем, Семен Иваныч?
Осевкин глянул на него, пожевал верхнюю губу, вяло махнул рукой, приказал:
– В Заведение, – и, прикрыв глаза, откинулся на спинку сидения.
