— А вот так. Это только в мечтах хорошо — протест и все такое. Хорошо, когда живешь в благополучном Турине и безнаказанно выносишь «Блэк Лейбл» из супермаркета. Тебя за это не ловят не потому, что не видят, а потому, что всего полно, все в изобилии, потому что от твоей кражи не убудет, а связываться с тобой — себе дороже. А вот при социализме еще неизвестно, смог бы ты на гитаре играть. У нас Андропов в 84-м году даже черные списки составил, в которых запретил почти все рок-группы. А ты говоришь — Че Гевара… Он только на майках хорош.
Саша видел, что не убедил Марчелло, сделать это было невозможно, пока тот сам не почувствует на своей шкуре, что такое совок, не поймет, что значит жить при социализме. Сам-то он застал только конец эпохи застоя, в 84-м ему было десять лет. Но он очень хорошо помнит рассказы старшего брата и его сверстников, которые до сих пор, как они говорят, выдавливают из себя по капле раба. Он так и сказал Марчелло.
Марчелло очень понравилась эта фраза, хоть Саша произнес ее на плохом английском. Итальянец хотел узнать, как она звучит по-русски. Саша сказал. Потом вспомнил, что это кто-то из классиков. Достоевский или Чехов. Да, точно, Чехов.
— Видишь, Александр, Чехов тоже был революционер, — обрадовался Марчелло.
— Ни хрена подобного, — не выдержал Саша и сказал по-русски. — Не был он никаким революционером. Антиглобализм, это, конечно, хорошо, эффектно, но буржуазные удовольствия все же лучше, — сказал Саша, проследив за взглядом Марчелло. Он встал из-за стола и, похлопав Марчелло по плечу, прошел за кулисы.
Марчелло даже не заметил, как новый русский приятель его покинул. Он неотрывно смотрел на сцену. Аня прогнулась в пояснице и встала на мостик. Сквозь ее прозрачные темные трусики, кроме которых на теле ничего не было, просвечивал треугольник черных волос, и взгляды итальянских мужчин были устремлены только туда. «Мостик» распрямился на сцене и превратился в йоговскую «свечу». Из позы свечи Аня встала на голову, слегка покачивая сведенными вместе ногами, как тростник от ветра, под ритмы Востока, обработанные современными западными музыкантами. Потом она опять встала в «свечу», потом наклонила ноги, закинула их за голову и, стоя на плечах, медленно, чтобы не потерять равновесия, сняла кусочек материи, прикрывающий самую интимную часть тела. В зале раздался вздох, свет погас, прожекторы были направлены только на девушку, которая опять стояла в позе «свечи», на этот раз обнаженная. Через мгновение прожекторы погасли, и заиграла ария Тореадора из оперы Бизе «Кармен». Опять зажегся свет, и Аня стояла на сцене в красном платье. Раздались бурные аплодисменты, но, к счастью зрителей, это был еще не конец, и они об этом знали. На сцене появился мужчина, теперь он был полуобнаженным — это новшество группа ввела недавно, — и начал свой агрессивный танец с возлюбленной.
Саша танцевал вдохновенно, весь был в танце, стараясь прожить в нем всю жизнь и выразить всего себя через своего героя. Он как будто знал, что это его последнее выступление на сцене ночного клуба «Макамбо».
Гульсум позвонила Диме, потому что очень хотела этого. Что она будет делать дальше, о чем говорить — об этом она не думала. Ей хотелось верить, что она полностью откровенна с собой, но в глубине души понимала, что обманывает себя. Звонок Диме свидетельствовал о том, что в ее душе шла тяжелая борьба, и иногда та ее сторона, которая была подлинной Гульсум, прорывалась наружу. А другая Гульсум, сверхчеловек или та, которая хотела таким сверхчеловеком стать, не позволяла себе предаваться грустным мыслям о том, что ей в Москве страшно одиноко, что она уже не очень-то и горит желанием выполнять какие-то задания, хотя месть за семью входила в ее намерения еще совсем недавно.
Гульсум-сверхчеловек, или Гульсум-Никита (из второго, многосерийного фильма, а не девочка из французского), говорила себе, что у нее не осталось ничего человеческого, и это очень хорошо. Она станет сильной и богатой, объездит весь мир, а когда сама решит, спокойно расстанется с жизнью, которая не стоит того, чтобы из-за нее сильно переживать и за нее держаться. Эта Гульсум побеждала в 99 процентах из ста, но тот единственный процент иногда вдруг давал себя знать, и тогда Гульсум старалась подвести базу и под него, целиком оправдывая нерациональный поступок, объясняя его тем, что маленькие эмоциональные встряски, все равно они ненастоящие, тоже иногда нужны. Так она объяснила постепенно и звонок Диме.
