При этом сама Блаватская в частных разговорах характеризовала свою первую книгу, предшествующую «Тайной доктрине», как «произведение неудовлетворительное, сбивчиво и неясно написанное»[605]. Судя по всему, подобная «сбивчивость» характеризует и её следующее произведение. «Невозможно изучить буддизм без предварительного освоения санскрита и пали, иначе не прочесть канонические книги и даже не записать названия правильно. Мадам Блаватская не сделала это, хотя у неё было достаточно способностей, чтобы изучить санскрит или пали. Но даже её информаторы, видимо, были почти полностью невежественны в этих языках, или, возможно, они пользовались её доверчивостью самым бесстыдным образом» (Макс Мюллер)[606]. Протоиерей Александр Мень, сам не чуждый религиозного модернизма, считал книгу Блаватской «невероятной мешаниной из надёрганных отовсюду без всякой системы сведений», пятьдесят процентов которых уже устарело[607]. Указание на «устаревшие сведения» в данном случае ещё раз подчёркивает обстоятельства возникновения «Книги Дзиан». Авторы этого текста ориентировались на научные концепции XIX века, сходство с которыми отдельных стансов должно было повысить интерес к их детищу и обосновать претензии на «истинное понимание» процессов, сформировавших Вселенную.
У читателя может возникнуть вопрос: а какое отношение книга из Тибета имеет к темам индоевропейских мифологий? Такая связь прослеживается исключительно благодаря методологическим допущениям, введённым самой Блаватской аксиоматическим образом. «Блаватская исходила из мысли, что все религии коренятся в едином эзотерическом (тайном) учении, которое в наиболее чистом виде сохранили индийские религии с их понятиями об Абсолюте, метемпсихозе[608], карме и т. д. В своей книге «Тайная Доктрина» она собрала обширный, но часто непроверенный материал для доказательства этого тезиса. Произвольно оперируя сведениями и гипотезами, ценность которых весьма сомнительна, она делала далеко идущие выводы о «тайном учении», зашифрованном в Библии. <…> Многие идеи Блаватская заимствовала у гностиков. Её представление о Боге было вполне пантеистическим. Боги-творцы всех религий рассматривались ею как низшие божества. Примером её путаных и безответственных рассуждений может служить толкование идеи творения и понятия о творцах (демиургах)»[609]. Вопрос, на чём основано подобное убеждение Блаватской, для читателей остаётся без ответа. По сути, представление о том, что все религии происходят из некоего единого интеллектуального умозрения, является всего лишь предметом веры и ничего более. Подобное верование имеет не только психологические, но и социальные основания. Оно подчёркивает приоритет интеллектуала как представителя культурной элиты перед социальным большинством. Интеллектуал (элита) создаёт то, что «масса» способна понять лишь в упрощённой, примитивизированной форме. Именно поэтому, кстати, изначальное учение и необходимо защищать, превращать его в «тайную доктрину». На социологическом уровне место древнего эзотерика в социальном пространстве должен занимать современный интеллектуал. Защита некой изначальной, «органичной», «правильной» социальной структуры предполагает, что власть в обществе должна принадлежать представителям интеллектуальной элиты. И если в современности этого не происходит, следовательно, «подлинная традиция» утрачена. Идея о необходимости восстановления такой традиции, в свою очередь, является закамуфлированным политическим требованием передачи — в рамках современных социально-политических реалий — всей полноты власти представителям интеллектуальной элиты.
