Адмирал Гамелен окончательно «созрел». Помимо сгоревших дотла трех кораблей получили сильные повреждения корпуса при посадке на камни еще три линейных корабля — трехдечный «Вальми» и двухдечные «Алжир» и «Вилль де Марсель». Им требовался серьезный и длительный ремонт. Остальных удалось стащить с мели пароходами в более-менее целом виде. После таких потерь рассуждать о победе над Черноморским флотом было глупо. Тем более, в Варне уже знали о Константинопольской побудке. А русская армия приближалась. Поэтому адмирал Гамелен наплевал на приказ ждать подкреплений, и принял единственно верное в сложившейся ситуации решение. Когда шторм утих, увел остатки своей сильно поредевшей эскадры в Константинополь, отставив в Варне поврежденные корабли. И по прибытию принял командование над получившейся «сборной солянкой», сняв таким образом ответственность с Буэ-Вильоме за дальнейшие действия. Чему тот был только рад, вернувшись к своим прежним обязанностям начальника штаба. Все равно, ничего хорошего в будущем ни Гамелен, ни Буэ-Вильоме, не ждали.
Ответ из Севастополя пришел достаточно быстро. Корнилов благодарил за ценную информацию, и выражал сожаление, что в наши дела вмешалась стихия. Пока что Черноморский флот будет действовать, не рассчитывая на помощь «хулиганской флотилии». Как именно он собирается действовать, Корнилов не сообщал. Молодец, соблюдает конспирацию. Не то, что некоторые.
Казалось бы, все идет хорошо. Но чувство тревоги не отпускало. И вскоре этому появилось материальное подтверждение. В один из январских дней пришло письмо от моего папеньки. Помимо домашних и производственных новостей он сообщал, что в Петербурге стало неспокойно. Зачастили какие-то непонятные личности с визитами, причем среди них много иностранцев. Ходят слухи о скором завершении войны и «справедливом мире». А также о необходимости налаживания отношений с Европой, поскольку иначе можно остаться за бортом цивилизации, и все в таком же духе. Каждый факт по отдельности мало что значил, но все вместе… И я решил срочно вернуться в Петербург. Не нравится мне то, что там сейчас происходит.
Сообщил о поездке Циле, и предложил ей отправиться со мной. Та нисколько не возражала. Наоборот обрадовалась, поскольку давно мечтала побывать в столице. Что лицу иудейского вероисповедания сделать довольно проблематично. Но Циля религиозными догматами никогда не заморачивалась. Если не сказать больше. С раввином и с родственниками она разругалась вдрызг, поэтому переход в другую конфессию стал для нее своего рода облегчением. Быстренько окрестили рабу божью Цилю Майдельман в православие в одесском храме, после чего она стала Еленой, о чем были сделаны соответствующие записи в церковных книгах и выданы нужные бумаги. Конечно, пришлось дать денежку малую, чтобы все прошло быстро, чинно и без проблем. Но святые отцы русской православной церкви всегда отличались пониманием и готовностью помочь ближнему. Особенно, если ближний подкреплял свою просьбу чем-то помимо устной благодарности. В этом плане от святых отцов римско-католической церкви наши православные батюшки ничем не отличались. Ну а с полицией тем более проблем не возникло. Там меня уже считали «полезным обывателем». Служивые догадывались о моей роли в избавлении Одессы от бандитов, хотя старательно делали вид, что ничего не знают. А я тоже не болтал лишнего. Поэтому подданная российского императора Елена Майдельман, уроженка Одессы, православная, из мещан, могла теперь спокойно проживать за чертой оседлости, и путешествовать по Российской Империи. В том числе и в ее столицу, город Санкт-Петербург.
Накануне отъезда у меня состоялся откровенный разговор с Троекуровым. Он очень удивился моим планам и не понимал, в чем причина. Показал письмо от папеньки. Но даже прочитав его, жандарм не мог взять в толк, от чего такая поспешность. Пришлось приоткрыть карты.
— Матвей Игнатьевич, я опасаюсь попытки государственного переворота. Уж очень много косвенных подтверждений этому. Вы сами знаете, что у нас далеко не все желают победы России. И были бы рады жить, «как прежде». У них девиз «мир важней победы». Разве я неправ?
— Правы, Юрий Александрович… К великому сожалению… Но что Вы сможете сделать, находясь в Петербурге? Ведь Вы — частное лицо. В лучшем случае Вас вежливо выслушают, но сделают по-своему. А могут и на порог не пустить.
— Для начала поговорю с Фридрихом Карловичем. Кстати, могу передать ему ваше письмо из рук в руки, чтобы о нем никто не знал. Выскажу свои соображения. Уверен, что он знает гораздо больше, чем мой отец. Предложу ему воспользоваться нашей службой охраны для нейтрализации действий заговорщиков. Там все люди обладают прекрасной подготовкой и хорошо вооружены. В отличие от гвардии, которая на большее, чем создание видимости охраны с помпезной пышностью, не годится. И в нашей службе охраны точно нет завербованных заговорщиками ввиду бессмысленности такой вербовки. В отличие от той же гвардии.
— Ну-у, Юрий Александрович! Зря Вы так про гвардию!
