Таур в приватной беседе объяснил чётко и недвусмысленно, что есть такое боевые плазмоиды. Так что любой обладатель запретного артефакта рухнувшей цивилизации, решивший его использовать, почти немедленно узрит перед собою огненный шарик, пушистый и нарядный — совсем нестрашный шарик, точь-в-точь шаровая молния… И это будет последнее, что он узрит.
Говорил ли Таурохтар про плазмоиды остальным членам команды? Нет, вряд ли. И он, Стась, не скажет… пока. От такого знания руки могут окончательно опуститься. Нет… нет. Пусть старательно и усердно готовят свой схрон, а уж потом, как всё готово будет, можно попросту утопить в болоте лишнее и опасное имущество.
Мальчик смахнул злые слёзы. Ладно… Никто из защитников Брестской крепости не надеялся выжить. И тем не менее они сражались, сражались до конца.
И он тоже будет.
…
— А ничего, симпатичная у тебя хатка. И даже пыли не слишком накопил.
Лариса провела пальцем по мебели.
— Держу пари, на Восьмое марта генералка была. И с тех пор ни-ни. Угадала?
— Тебе бы в следователи самое то, — улыбнулся Алексей. — Пойдёшь?
— Не, не пойду, — девушка вернула улыбку. — Претит мне ежедневное общение со всякой сволочью. Детей вот учить буду. Маленькие пока, жизнью не потоптанные.
— Чай? Кофе? — Алексей уже шуровал на кухне. — Слушай, ты вообще-то обедала сегодня?
— Я? — Лариса засмеялась. — Девушкам часто обедать вредно. Талия кирдык, попа акбар. Но поставим вопрос иначе — ты сам-то обедал?
— А как же. Хот-дог и сверх того сосиска в тесте! Хотя нет, подожди… это вроде вчера было?
— Уууу, как всё запущено… Могу я заглянуть в холодильник?
— Легко, — Алексей засмеялся. — Но должен предупредить…
— Знаю-знаю, женщинам и детям до шестнадцати зрелище противопоказано, — девушка уже рассматривала нутро холостяцкого холодильника. — Кстати, и не так уж жутко. Картошку вижу немножко, капусту вообще не гнилую, морковку вялую даже… вау! Свекла имеется! И большая луковица! А тушёнка?
— Под шкафом две банки.
— Пожалуй, я готова рискнуть. Давай так — ты варишь кофе, а я сбацаю горячее?
— И первое, и второе? — восхитился Холмесов.
— И даже так. Картошки на жарёху хватит.
— Вэлкам! — Алексей протянул гостье фартук.
После того, первого свидания в больнице они встречались ещё трижды. То есть для дела хватило бы и двух рандеву, одно из них очная ставка… вот только Холмесов выписал потерпевшей третью повестку, для уголовного дела вроде бы лишнюю. А не для уголовного?
Нет, это никак нельзя было назвать любовью с первого взгляда. Наверное, так прорастает семечко, брошенное в землю. С каждым днём всё глубже проникает в душу невидимый сверху корешок, ветвится, крепнет… С Туи было всё просто — одна чёрно-белая фотка, и старший лейтенант сражён наповал. А тут? Сны какие-то вязкие… нет, ну глупо же в самом деле сравнивать! А вот не хватает чего-то в жизни без этой девчонки… как воздуха в горах.
Но всему в жизни приходит конец. Выписывать повестки просто так, принудительно назначая девушке свидания, можно лишь очень недолго. Так что приглашение в гости рано или поздно должно было осуществиться… так зачем же поздно, когда можно рано?
Алексей усмехнулся про себя. Бабник вы, товарищ Холмесов, вот что. Да-да, совершенно верно — латентный бабник.
— Слушай, а можно спросить? — Лариса, чистящая картошку и подвязанная фартуком, имела чрезвычайно хозяйственный вид. — У тебя из родителей кто жив? Если что, извини.
— Да чего уж… — Алексей помедлил. — Отец умер давно, я ещё школу не кончил. Инфаркт.
— А мама?
Долгая пауза.
— А мама три года назад.
Долгая, долгая пауза.
— Я тогда в командировке служебной был. Может, если б был дома, как приступ с ней случился… до сих пор не сиротой бы ходил.
В её глазах океан жалости.
— Алеш… ты прости меня, дуру. Язык мне выдрать.
Он слабо улыбнулся.
— Всё равно этот вопрос возник бы когда-нибудь.
Она споро шинковала почищенную картошку.
— А у меня проще. Отца я не помню, слинял папаша, когда я ещё титьку сосала. И местонахождение, как говорится, неизвестно. А мама жива, слава Богу. Слушай, где у тебя консервный нож?
— Вот. Да погоди, я сам открою, — Холмесов извлёк из-под кухонного шкафчика банки с тушёнкой.
— А может, и не слишком-то слава. Инвалид у меня мама. Раньше на молокозаводе работала, у нас в Гдове… Теперь вот на костылях.
Сковорода возмущённо зашипела, принимая ворох порезанного «соломкой» картофеля.
— Хорошо, тёть Лена рядом живёт. Это тётка моя родная. А то бы я даже не знаю, что делала.
Вот так, думал Холмесов, разглядывая едва заметную вертикальную складочку на таком ещё юном лбу. Верный признак того, что хмуриться девчонке приходится много и часто — гораздо чаще, чем улыбаться.
И самое главное, о чём до сих пор в команде шло глухое умолчание — родственники. Ну хорошо, у малолетнего гения только мама, у Бороды тоже… его, старлея безродного, и вовсе никто на этом свете не ждёт. А остальные? Вот согласится, к примеру, эта Лариса бросить на погибель мать и тётку? А ежели тётку тоже в схрон уговорить — то у тётки муж-семья… Бесконечные нити паутины, связующие отдельных людей в то, что высокопарно именуют «человечеством».
