Нет, не стану я ей говорить, с внезапным ожесточением подумал Алексей. Не сегодня, во всяком случае.
— Я столик пока выкачу… — старлей приподнялся, но гостья замахала руками.
— Не-не, давай на кухне перекусим, ладно? А то я буду в стеснении, — она улыбнулась. — Привычней мне на кухне как-то. Простая ж девка, почитай, деревенская.
— Как скажешь, — улыбнулся Алексей.
— Ну, вроде всё готово… — Лариса щедро разложила по тарелкам смачно шкворчащую жареную картошечку с тушёнкой. — А она хорошо готовит?
— Кто «она»? — сбитый внезапностью вопроса, Холмесов даже заморгал.
— Ну кто тебе полы помыл?
— Хм… А с чего ты взяла, что я не сам мыл?
— Ой, тоже мне, бином Ньютона…, - девушка чуть поморщилась. — А то не видала я ни разу мущинскую уборку. Мужики, они ж только в самых видных местах моют. А чтобы так, во всех уголках — да в наши дни ещё и не всякая баба на такой подвиг способна.
Она прямо взглянула ему в глаза.
— Лёша… не крути со мной, ладно? Я тебе и так благодарна — человеческим теплом одарил ты меня… Так что говори лучше. Или фото её покажи. Есть же у тебя?
Помедлив, Алексей встал и молча двинулся в прихожку. Достал «лопатник», где под тонким целлулоидом таилась копия той самой фотографии. Вернувшись на кухню, положил снимок перед гостьей.
— Смотри. Сама напросилась.
Некоторое время Лариса разглядывала фото, и вдруг тихо заплакала.
— Эй, эй, ты чего?! — переполошился Холмесов.
— Чего-чего… — Лариса всхлипнула. — Нуль шансов у меня, вот чего… кто ж против танка идёт с кулаками…
— Да ты чего, мать, какой танк?! Замужняя она, ясно?
— Тем хуже для тебя!
Она размазала слёзы кулаком.
— Дура я… поблазнило вдруг счастьем… расслабила хлебало… и как положено гдовским по жизни та жизнь по хлебалу немедленно — бац!
Повинуясь внезапному порыву, он взял её лицо в ладони.
— А если я скажу, что мы просто друзья — поверишь? Очень большие друзья, не отрицаю. Только в койке я её у себя не видал и не увижу.
Она ещё раз по инерции всхлипнула.
— Всё равно… обидно… ну вот скажи, разве это справедливо — кому-то такая красотища немеряная, а кому-то горсть веснушек в апреле и баста?!
…
— … Вы ещё коровой интересовалися вроде бы?
— Ну это не сейчас, Дарья Маркеловна, — Денис поправлял поклажу на санях. — Это не раньше мая.
— А то глядитя. У Томы-то корова хороша больно. Удойная, летось по два ведра молока в день!
— Так чего ж продаёт, коль так хороша?
— Э-эх, милай… — старушка тяжко вздохнула. — Дед-то помер у ей, куды одной-одинёшеньке с коровой-то бузгаться?
Бабушка Дарья смахнула слезу уголком головного платка.
— Скоро все мы тамотко окажемси…
— Ну, ну, Дарья Маркелна! Да вы у нас ещё многих молодых переживёте!
Успокоив старушку, Иевлев дал газу, и снегоход натужно поволок гружёные сани по вконец наводопевшему снегу.
Март летел к концу, стремительно и неостановимо. И подобно шагреневой коже таяли призрачные надежды на гений двух вундеркиндов — старого и малого. Тянуть далее с подготовкой «аварийного выхода» было никак невозможно — половодье в Мещёре могло начаться уже в первой декаде апреля, и всё необходимое следовало завезти на заимку до начала разлива. Деньги? Вопрос с деньгами отпал сам собой, когда Изя продемонстрировала толстенную упаковку купюр — двенадцать банковских пачек, по сто тысячерублёвок в каждой. Если Денис верно понял, подарок нимало не отяготил Таурохтара — изготовить любую сумму в каких угодно дензнаках остроухим было проще, чем высморкаться. Так что теперь всё свободное время они со Степаном расходовали на обустройство схрона. В этом, собственно, и состоял сейчас их вклад в общее командное дело. Больничный лист, оформленный якобы на лечение люмбаго, высвободил Иевлеву нужное время, Степан же и Изольда, как люди свободной профессии, имели его изначально.
«Помор» натужно трещал моторчиком, то и дело взрывая гусеницей мокрый снег. Денис рулил, удобно усевшись поверх пары мешков — сахар, упакованный в полиэтилен для защиты от сырости. На грузовой площадке снегохода громоздились два ящика свиной тушёнки. Что касается муки, то её удалось завезти раньше, и это правильно — мука, она особенно сырости не любит.
Конечный расчёт сальдо робинзонов был проведён тщательно и скрупулёзно. Три банки свиной тушёнки на неделю на нос, в году тех недель пятьдесят две — итого сто пятьдесят шесть банок в год. Аналогично и по тушёнке говяжьей. Плюс по две банки сайры в масле, и один день в неделю гусиный паштет — не слишком вкусный, но жирный донельзя и оттого питательный. Консервами предполагалось затариться на пять лет — дольше хранить их попросту опасно, даже в погребе. Топлёное масло может храниться и дольше, и потому Изя сейчас старательно перетапливала закупаемое во всех магазинах сливочное масло, заливая в трёхлитровые банки «под пробочку» и закатывая на манер маринованных огурцов. Масла должно было хватить лет на семь…
