Он любил туда приходить, браться за холодные ржавые поручни и подниматься на палубу, слушать, как гулким эхом отдаются по металлу шаги, открывать со скрежетом дверь в рубку, усаживаться в железный остов штурманского кресла перед раскуроченной приборной панелью, закидывать ноги в разбитое окно и смотреть через железную ржавую раму на быструю реку, слушать, как в пустых трюмах через пробоину завывает ветер, а порой ни с того ни с сего железный стон самого судна, словно тяжкий протяжный выдох диплодога.
Егор удобнее уселся в дырчатой лоханке, откинулся на гнутую спинку и закинул ноги на железную раму. Налетел ветер, засвистел в щелях, окатил холодом, заслезил глаза. Тыльной стороной ладони Егор обтер веки, затем достал сигарету, сунул в зубы. Сложил воронкой ладони, прикрывая пламя зажигалки, прикурил. Новый порыв в клочья разорвал белесое облачко, раздул уголек. Гулкое тоскливое завывание… Казалось, ветер бормочет не в железном трюме, а прямо в голове. «Как там, в развалинах, – думал Егор. – Что-то в них есть в этих старых, отслуживших и забытых творениях. Они понемногу загибаются без заботы и внимания. Зато как было уютно, тихо в том флигеле. Сухие, растрескавшиеся балки, пыль… Чердачная пыль она особая, мелкая и тяжелая, а еще она пахнет… временем. Словно время там превращается в пыль. Точно». Егор сидел и вспоминал брошенный полусгнивший флигель – один из двух, в ансамбле усадьбы купца Кучуева. Барский дом, взорванный большевиками, превращенный в кирпичное крошево и пущенный на укрепление дорог, уцелел частично. Остался лишь парадный вход с колоннами. За дубовой рощей, находился заросший пруд, где по весне и все лето квакают лягушки, да так громко, что их слышно в окно спальни детдома.
Егор с Тимой Семеновым ходил на Князевский пруд за «пиратами» – большими зелеными стрекозами с переливающимися глазами. Несколько раз ходили на руины играть в войнушку, жгли на печном выступе костер, рассматривали запечатленные в колоннах ракушки. Тиме там не понравилось: слишком уныло да и грязно. Егор стал наведываться к флигелю один. Что-то его туда тянуло. Он не мог объяснить себе, что именно, но что-то там было. Что-то такое, что отзывается в груди какой-то тайной, волшебством, томительным ожиданием чего-то. Оно витало в воздухе, сама атмосфера создавала настроение, было в ней нечто притягивающее, магическое.
Он и потом замечал, что его манят развалины, старый почерневший от времени кирпич, ржавый металл, толстые тесанные топором доски, низкие арочные потолки, тесные комнатки, трава, проросшая в швах и на карнизах, зеленый бархат мха, трещины молнией, кованные гвозди… Руины словно пропитывались временем и концентрировали его в себе. Обволакивала безмятежность, Егор словно впадал в какой-то транс, проникался этим безвременьем, чувствовал ее, эту атмосферу. Вдыхал ее. Он даже научился, как ему казалось, различать запах безвременья. По большей части это было связано с запахами тления, сырости, гниения, пыли, сырой известки, кирпичной крошки.
Любил представлять в солнечные дни, как было раньше, до забвения. Вот по этой лесной дороге, наверное, до пруда прохаживались барышни в кринолинах под кружевными зонтиками и в шляпках с лентами. За ними с тростями вышагивали господа в костюмах с сигарами и шляпах. А вон по той дороге, от конюшни они скакали верхом в амазонках и черных камзолах, белых бриджах, в начищенных до блеска сапогах на холеных, тонконогих лошадях. За ними неслась свора гончих. Но в дождливые дни или пасмурную погоду ему казалось, что эти места идеальны для убийств. Они словно требуют жертву. Откуда тогда мальчишки из комнаты знают столько душераздирающих жутких историй. Самые ужасные дела творятся в укромных местечках: в старом депо, заброшенном замке, в развалинах, на заброшенной водокачке, в разрушенной церкви. Возможно, его восприятие и сформировалось под истории, рассказанные на ночь .
Егор почувствовал жжение между указательным и средним пальцем. Поднял руку и увидел, что сигарета дотлела до фильтра. Он отбросил окурок и прикрывая ладонями огонек от ветра, прикурил следующую. Сквозь белесый, мечущийся под потолком рубки дым, Егор долгим взглядом посмотрел на реку. Стоны и завывания в трюме убаюкивали.
